Что Ереван без ереванцев?

Архив 201725/03/2010

Талантливый журналист, “известинец” Сергей БАБЛУМЯН в особом представлении читателям “НВ” не нуждается. Кто его не знает? Равно как и его статьи, заметки по поводу, путевые очерки и воспоминания. Многие из них объединены одним стержнем, стержень этот — Ереван. Город, где он провел большую часть жизни и который он знает до мельчайших подробностей. Улицы, дома и особенно людей. Целый пласт времени и событий от Баблумяна не только приятное, вызывающее сладкие ностальгические чувства чтение, но и ценный материал для сегодняшних и будущих этнологов.
ЛЮДИ

Город, как и место, красят люди. Что Ереван без ереванцев? Архитектурно обустроенное пространство, в котором некогда преобладал розовый цвет, а теперь и не скажешь какой, да это, в общем-то, неважно. Важно то, что, несмотря на понесенные в живой силе и внешнем облике потери, Ереван все-таки себя сохранил: в традициях, в нравах, но прежде всего в людях.
Очередной сюжет “Историй одного города” для автора самый сложный. Представить читателю обобщенный, как бы среднестатистический образ героев нашего города — писателю скучно писать, читателю скучно читать. Рассказывать о всех всплывающих в памяти согражданах (и не только именитых) тоже невозможно — их очень много. Как быть? Творческое кредо Джамбула Джабаева помните? “Что вижу, то пою”, — говорил славный казахский акын. И вот прошлой осенью, побывав в Ереване и шагая по знакомым улицам, автор поймал себя на том, что, рассматривая в упор и оглядываясь вокруг, он видит одно, но поет другое. (Наверное, когда человек не профессиональный акын, такое возможно.)
Вот, например. Идешь ранним утром от гостиницы “Армения” до гостиницы “Ереван” и видишь чудом сохранившееся здание АОКСа. Очень хорошо, но в голове почему-то возникают не главные действующие лица этого дома, а крепко сбитый, всегда одетый по моде референт-переводчик Лева Дарбинян со своим неизменным: “Я горсовета маму…” От чего у Левы возникло желание входить в интимные отношения с главным исполнительным органом столицы, я, честно говоря, не знаю, но, судя по тому, что “горсовета маму…” звучало после каждого “здравствуй” и “прощай”, тут без серьезной мотивации не обойтись.
Лева скончался совсем молодым, не застав, пожалуй, лучшего городского голову Григория Асратяна, которому Ереван обязан многим. Несколько фрагментов из оставшегося наследия: “Лебединое озеро” у оперного театра, улица-сад Саят-Нова на месте трущоб-крысятников с перспективой превратить в город-сад весь Ереван, а также вызывающе антибюрократическое кредо: рабочее место градоначальника не кабинет, а строительная площадка. И в назидание следующим мэрам: никогда не ломать то, что было создано до тебя и хорошо получилось. Ведь и так бывает?
Ну, например, летний кинотеатр “Москва”, до которого автор уже добрался, но и думать не мог, что не пройдет и полугода, как говорить станут о том, сносить его или оставить, чтоб и следующие поколения узнали, как вдруг, не из чего, на ровном месте рождается прекрасное.
Сотворил его (в соавторстве с коллегой) Спартак Кнтехцян, которого автор знал со своих малых лет и помнит не только по урокам высокого зодчества.
Когда автор только пошел в школу, а Спартак уже пришел с войны и мы жили в доме номер четырнадцать по улице Шаумяна, однажды он зашел к нам и я показал ему свой карманный фонарик. Фонарик почему-то не светил. Спартак выкрутил лампочку, сказал, что с ней все в порядке, потом спросил:
— А батарейка есть?
— Да, — ответил я и показал на радиатор под окном.
— Ты что, дурак? — удивился Спартак.
— Почему дурак? — обиделся я.
— Тогда извини, это я пошутил, — смутился Спартак.
Так автор, во-первых, открыл для себя новое слово и, во-вторых, узнал, что извиняться должны не только младшие.
Дальше по курсу движения появляется Центр эстетического воспитания детей, но это далеко не единственное, что придумал, воплотил и пробил неуемный Генрих Игитян. Из бесконечно преданных своему делу музейщиков-ереванцев надо назвать и Ваника Шарамбеяна, но Ваник брал убеждением с утонченной деликатностью в одном пакете, в то время как Ларик (так называли Генриха в ближнем кругу) добивался своего решительным наступлением по всему фронту и часто безо всякой артподготовки. Представьте себе, срабатывало. Игитяну сильно повезло с тем, что он не стал министром чего-нибудь. Чтоб побеждать, ему непременно надо было с кем-то воевать. А что такое советский министр (да и послесоветский тоже)? Всегда обороняется от окружающей среды и никогда не атакует противостоящие высоты.
…В конце восьмидесятых годов (или близко к ним) в Ереване на улице Абовяна воткнули памятник Карабале. Нельзя сказать, что автору он сильно нравился, но какое-то умиление вызывал. Потом, когда жить становилось все труднее, Карабала мигом перестал нравиться. Потому что люди вокруг стали походить на него — неожиданно постаревших неопрятных забулдыг.
Ведь ереванцы, как правило, одевались красиво, пили всегда в меру. А тут все пошло наперекосяк: стали ходить по улицам в чем попало, пить что нальют. И пусть народ пытался держаться, вернуться к прежнему и не пить всякую гадость, но все равно чаще получалось как в русском анекдоте: “Слесарь Сидоров объявил бой зеленому змию. Сегодня победил змий. Завтра соперники сойдутся снова”. Словом, будь моя воля, чем летнюю кино-Москву рушить, я бы Карабалу убрал: чтоб не пугал гостей, прикидываясь собирательным образом ереванца.
Если не говорить о монументальных произведениях скульптурного жанра, то из других самым человечным для автора был и остается мальчик-водонос с кувшином у входа в так называемый “Комайги”. (Пожалуй, самый заслуженный ереванец.) Если же говорить о монументальных, то их в Ереване много, а памятник Маштоцу с коленопреклоненным учеником — один из лучших. У Матенадарана многолюдно не было никогда, а люди, ереванцы или гости города, уже на подступах к величественному зданию ощущали какую-то особенную просветленность. Как при посещении памятника Геноциду армян. Но туда всегда шли колоннами, а в Матенадаран — каждый по себе. До той поры, пока свято место не преобразовали в митинговое толковище с долдонящим одни и те же тексты вождем и вытекающими из них шествиями и демонстрациями. Нет, не болит у дятла голова…
Вообще-то, группа вождей, возглавлявших некогда Армению, была в свое время всего лишь компанией симпатичных молодых людей, и многих из них, в частности господина Араркцяна (в те времена просто Бабика), можно было видеть в демократичном по духу и ценам “Сквознячке”. Потом слышать на Театральной площади, потом поверить на слово, после чего наблюдать, как свободолюбивые карбонарии (в переводе с итальянского — “угольщики”) плавно перемещаются в правительственные дачи бывшего советского руководства. Такая вот эволюция. Мораль: кому дано мурлыкать, пусть не чирикает!

…В упомянутый выше “Комайги” можно зайти и со стороны улицы Маркса, где когда-то кучковались дровосеки, затем пришли точильщики ножей, чистильщики обуви и до последнего времени дислоцировались музыканты “рабиса”, приглашаемые как на похороны, так и на свадьбы. Мимо них по пути в сундукяновский театр часто проходил всенародно любимый комик Армен Хостикян. — Сделай что-нибудь смешное, — приставали к нему музыканты. Хостикян слегка приподнимал бровь, прикладывал ладонь к уху. Творцы рабочего искусства помирали со смеху.
Торцом к улице и поныне стоят три многоэтажных дома, а в том, который посередине, жил когда-то автор этих строк. На одной лестничной площадке с телевизионным режиссером Анатолием Мокацяном.
Толик сделал хороший фильм о чемпионе мира по шахматам Тигране Петросяне, потом еще несколько ничем не хуже. Он очень много читал, еще больше знал. Правда, не всегда важное и нужное. Например, что французская королева Изабелла Баварская ради сохранения красоты купалась в молоке ослиц и мазала лицо кремом из мозгов кабана. Или, кто знает, что означает иннинг? А это часть бейсбольного матча, когда команды по разу играют в защите и нападении. Да, полезность такой информации, возможно, и не бесспорна, однако.
Закурив, Толик любил порассуждать о текущем политическом моменте. Был убежден, что мздоимство в Армении не побороть никому и никогда. “Взяточник был, взяточник есть, взяточник будет есть!” — уверенно провозглашал Толик и, чтоб убедиться в своей правоте, обещал прожить сто лет.
— Как? — спрашивал его автор.
— Как Черчилль: виски, сигареты и никакого спорта.
Анатолий, как и большинство телевизионщиков, был не прочь выпить. Однажды, встретив меня на улице, затащил в явно ниже среднего “Закусочную”, где пили стоя, но много.
— “Хванчкара”, — властно потребовал Толик.
— Нету.
— “Киндзмараули”?
— Не имеем.
— Тогда “Оджалеши”.
— Тоже не имеем.
— “Ахашени”.
— Нет. И не было.
— “Алазанская долина”, “Пиросмани”…
— Нету.
— А что же у тебя есть, любезный?
— Водка и вино “Раздан”.
— Как директора общепита зовут?
— Завен Тигранович.
— Скажи своему Завену, что я его маму… — сказал буфетчику Толик, развернулся и пошел к выходу.
Тут интересно не только то, что Анатолий, представляющий Армянское телевидение, напомнил Дарбиняна, работавшего в АОКСе, а как раз то, что пил-то Толик большей частью водку, не обходя вниманием и “Раздан”. До обещанных ста лет он, увы, не дожил. Хотя пил, курил и никакого спорта.

…Здесь, вспомнив о том, что газетная полоса не резиновая, автор останавливается. Правда, людей, заслуживших право называться ереванцами (не по форме, а по сути), в городе много, обо всех не расскажешь, да и такая задача не стоит. Но если читателю интересно и все сложится по задуманному, мы все-таки продолжим.

РЫНОК
НА ПРОСПЕКТЕ

Крытый рынок в Ереване, как и в большинстве других городов мира, начинался с открытого и представлял собой обыкновенный базар. Как по форме, так и по содержимому. О последнем чуть ниже, а пока небольшая прелюдия к истории вопроса.
В пятидесятые годы прошлого века главное ереванское торжище размещалось ровно на том месте, на котором сегодня стоит кинотеатр “Россия”. Этот фрагмент города представлял собой покрытый пылью, измученный зноем (если речь о лете) и грязный во все времена года (какой асфальт, какие тротуары?!) пустырь. Впрочем, поздней осенью, зимой и ранней весной базар работал вполовину, а то и вчетверть силы: торговали-то в основном свежими овощами и фруктами (какие тогда видели парники, какие теплицы?!), к осени они кончались и продавать дальше было почти нечего. Зато летом!..
Базар давал о себе знать с утренними петухами, ревом, криком и скрипом. Ревели буйволы, кричали погонщики, скрипели телеги. Звуковую палитру разбавляло блеяние овец, прогоняемых по улицам города (каким бы он тогда ни был, но все равно столица) прямиком к мясному ряду, где, разминаясь, точили ножи мясники. Впрочем, тут кому как нравилось — барана можно было брать и живьем: дотащить на веревочке до дому, подержать, сколько требуется, на подножном корму и в нужный час произвести заклание. Где-то к полудню, когда ереванские хозяйки шли за провизией — мужчины в то время домашними делами не занимались, — на базаре уже все было расставлено, разложено, разлито.
Тут бы в самый раз вставить “прилавки ломились от…”, но сказать так автор не имеет права по той простой причине, что прилавков как таковых не было вовсе. Вся снедь раскладывалась либо на земле, либо находилась в свисающих с мулов, верблюдов или лошадей хурджинах: картошка-мартошка, зелень-мелень, персики-мерсики, виноград, хурма-бастурма, сыр-мыр, рыба… — все свежее, первозданное, не тронутое нитратами — о них даже не слышали. С кувшином на плече: “Холодная ереванская вода!” — носились по базару звонкоголосые мальчишки. Вода была и впрямь холодной, натурально ереванской и, само собой, лучшей в мире.
Торговались вдумчиво, не спеша, со знанием дела обеими договаривающимися сторонами. Сбить цену без достаточных оснований было непросто, но и обдурить тертого покупателя тоже не каждому удавалось. Голосистые хозяйки круг за кругом обходили ряды, краем глаза подмечали смену настроений несговорчивого торговца, а под конец с набитыми под завязку кошелками подваливали еще раз по касательной, как бы напоследок.
— Ну как?..
Слабонервные не выдерживали:
— Да бери, чего уж…
На одну чашу весов летят две-три курицы (сложенные ножки цвета свежего меда стянуты бечевкой), на другую кладутся — убираются гири, пока носики весов, попрыгав вверх-вниз, не уткнутся друг в дружку, зафиксировав окончательный вес. Затем хозяйка возьмет животрепещущую связку (куриные головки обреченно свисают вниз) в руки и пойдет своей дорогой.
Специально для тех, кто с детских лет наблюдает кур исключительно в заводской упаковке и думает, что так было всегда. Ничего подобного. Птицу в былые времена покупали только и только в живом виде. Перед готовкой отсекали голову, тушку опускали в ведро с кипяченой водой, тщательно ощипывали, оставшийся пушок подпаливали на огне, затем курицу потрошили, промывали, после чего наконец отправляли на плиту. Вот такая технология. Правда, в некоторых случаях забить птицу, барана и другую живность можно было и на рынке, что превращало окружающую среду в большую зловонную яму, но на это в буквальном смысле плевали все. Включая верблюдов.
Впрочем, плевали не только на это: на пол, на улицу, в подъезде своего дома, если он был, и чужого, когда своего не было. Ереван тех времен представлял собой, мягко говоря, неопрятный, а если не мягко — убедительно грязный, редко когда убираемый город, в котором воспетые поэтом воды арыка бежать, как живые, никак не могли. Из-за их забитости мусором, главным поставщиком которого и был базар на месте кинотеатра “Россия”.
Построить новый, но такой, чтоб поразил всех, задумали только в середине пятидесятых, а вскоре и впрямь построили. То, что получилось, удивило больше, чем можно было ожидать. Получился почти дворец, замечательный по архитектуре и удобный по функции. Описывать его необходимости нет — каким он был, таким, в общем, и остался. Крытым рынком на Проспекте. Но вначале просто “Крытым”, поскольку других не было и в помине, а когда стали появляться, начали говорить так: “Крытый рынок на Проспекте”. На каком — без уточнений. Да и сегодня, когда проспектов много, для старых ереванцев он по-прежнему один: проспект Сталина, потом Ленина, теперь Маштоца, а для себя, для внутреннего пользования — просто Проспект. Ни Сталина, ни Ленина, ни даже Маштоца.
Крытый на Проспекте интересен не только сам по себе и не только как впечатляющий натюрморт из продукции родных полей, садов и рек. Он интересен и как объект повышенной взяткоемкости для тех, кто любит большие деньги. Можно сказать, сопоставимые с доходами руководящего состава ОБХСС, боровшихся за сохранность социалистической собственности и чистоту рыночных отношений. Кто помнит те времена, спорить не станет.
Директорам рынков текло в карманы отовсюду: за оформление неколхозной продукции как колхозной и перепродажу уворованного с колхозных полей под видом урожая с приусадебных участков; за место в торговых рядах (неплохое — хорошее — очень хорошее — лучшее!); за исправные весы; за разрешение оставлять нераспроданные остатки в холодильнике, чтоб к завтрашнему утру не сгнили; за право торговать на подступах к рынку; за продажу втридорога продуктов, взятых из магазина государственной торговли, и т.д. Помножьте нехилую таксу за грубейшие нарушения соцзаконности на количество мест, количество мест помножьте на каждый день в году (“а годы летят, наши годы как птицы летят…”), и вы поймете, почему с такой хлебной должности по собственному желанию никто не уходил.
Хотя вру, уходили. Случилось это на другом рынке, по соседству с ГУМом. Ушедшего в отставку начальника городского УГРО Михаила Есаяна послали туда на усиление. Подтекст назначения был прост: наведи порядок, но и себя, конечно, не забывай. Порядок между тем начинался не с базара, а как раз с тех высоких кабинетов, где утверждались назначения, но носить туда положенное Есаян не захотел. В этом смысле он и вправду себя не забыл. Настоящий полковник. Другие подобные случаи из летописи Управления рынков Министерства торговли Армянской ССР автору не известны.

…Сегодня рынков в Ереване много, но был в его новейшей истории период, когда и весь город — как один большой базар. Прошло и это. Осталось то, что должно оставаться и стоять. Крытый рынок на Проспекте в их числе.

ЧАЙ С ПОЛОНИЕМ

Дело было вечером, делать было нечего. Но кушать хотелось. Летом кафе и ресторанов в Ереване — как осенью грибов в лесу, а ресторан, который рядом, хорош не только близостью к дому, а еще вкусной кухней, вполне приемлемыми ценами и ничуть не кусачим обслуживанием. Чем, собственно, и запомнился.
Так вот — год спустя, на том же месте и примерно в тот же час.
— А это из чего делают и с чем едят? — спрашиваю официантку.
— Не знаю, — улыбается милая девушка. — Сейчас спрошу.
Вскоре возвращается: оказывается, “этого” в натуре нет, “это” только в меню.
Выбираем из того, что в натуре. Салат прошу полить оливковым маслом. Записывая, девушка радостно кивает головой.
— А оливковое есть? — интересуюсь между делом.
— Сейчас, я мигом…
Выясняется, оливковое есть.
Не снимая улыбку с лица, девушка занесла в блокнот закуски, затем первое, второе, еще пару раз отлучилась проверить, уточнить, убедиться и, что показалось подозрительным, сразу же спросила о десерте. После чего принесла все разом: холодные закуски вперемешку с закусками горячими и опять же горячими вторыми блюдами — все одним, так сказать, подносом.
— Вы что!?
— Что-то не так? А что? — не въехала девушка.
— Как что? Вот съедим харчо, кябаб остынет. Съедим кябаб, остынет харчо. Кто же так подает… Вы тут первый день, что ли?
— Второй, — обворожительно улыбнулась официантка.
Потом спросила:
— Чай, кофе? Что будете?
— Мне чай, но с полонием. Полоний, надеюсь, найдется?
— Сейчас узнаю.
Ну что тут скажешь?
Понятно, что лифт не должен ехать только вверх, но в данном случае направление “вниз” преобладает.
Возникает ощущение большой психологической усталости от подчеркнуто вежливого обращения, желания подсобить, сделать приятное, а в целом просто исполнять свои обязанности профессионально. Правда, до типично советского ненавидеть клиента дело еще не дошло, но недавнее желание удивить публику высоким классом мастерства уже начинает забываться. (Лучше всех пока держится аэропорт “Звартноц”.)
Водители такси, убежденно отводившие руку дающего на чай (“спасибо, но ровно по счетчику…”), теперь смотрят в нее с откровенным интересом. Радиопереговоры с диспетчером, завершавшиеся неизменным “Счастливого пути” и вежливым “Спасибо” в ответ, звучат все реже.
Во многих магазинах, где можно своими руками пощупать и отобрать нужное, налицо резкое увеличение персонала со специфическими функциями, вследствие чего бессмертное “Вас много — я одна” выглядит сегодня с точностью до наоборот. Специально обученные красавицы, которых вне торгового зала много не бывает, ни на минуту не оставят вас один на один с мыслями о потребительских свойствах электрического чайника или, что возвышеннее, прокладках с крылышками где надо. Присмотр, правда, мягкий, без понуканий или толчков в спину, но в голове уже вертятся мысли о клептомании и тому подобных пакостях.
Примерно та же картина и в Москве, где путь от бессмысленного и беспощадного облизывания клиентов, как, например, в элитном ресторане “Пушкин”, до восприятия покупателя в виде принудительного ассортимента, как во многих сетевых магазинах, оказался слишком коротким.
Отчего так в Москве и почему то же самое в Ереване? Может ли традиция ненавидеть клиента от всей души вернуться снова? Вот что говорит по этому поводу директор учебного центра компании “Центр кадровых технологий-ХХI век” Гули Базарова, занимающаяся обучением персонала правильному обращению с клиентами. “Непосредственно перед тренингом я пытаюсь выяснить отношение сотрудников к компании и своим перспективам в ней. Если перспектив нет, а директора ненавидят, то учить любым технологиям бесполезно. Если руководству наплевать на собственных сотрудников, то и воспитать персонал бесполезно”.

Возможно, есть и другие причины, заключающиеся в особенностях национального самоощущения. Например, утомленность солнцем в летний зной, если говорить про Ереван, и непредсказуемость курса доллара, если рассуждать глобально. Не исключено также, что отчасти прав и один из моих московских друзей, утверждающий, будто все непонятное в этом мире — от сырости. Не знаю. Все беды, скорее всего, от нашей терпимости, от оставшейся с советских времен генетической предрасположенности к заискиванию перед человеком при исполнении. Как пишет журнал “Русский репортер”, клиент, пусть даже его отвратительно обслужат, утрется и на следующей неделе придет туда же. “Российский клиент всеяден, непривередлив. В него плюнут, а он скажет: извините, наверное, я не вовремя зашел”. Если вы считаете, что армянский клиент выглядит иначе, найдите хотя бы одно отличие.