Четыре судьбы — четыре “легкие смерти”…

Архив 201005/06/2010

Портал Kultura.az опубликовал эссе “Судьбы человеческие” за подписью Тофика Ахмедова. К сожалению, кроме имени, об авторе ничего не известно. Да и не факт — имя это или псевдоним. А “к сожалению”, поскольку написанное им не просто ностальгирующие записки о некогда интернациональном городе Баку и его жителях… В воспоминаниях Т.Ахмедова звучит редкая, а может, и утерянная за годы противостояния гуманистическая нота.
“Судьбы человеческие” — это судьба всего лишь четверых бакинцев, ставших жертвами межнационального конфликта. “Господь им за их страдания даровал легкую смерть”, — пишет Ахмедов. Но это именно тот случай, когда раздумья и обобщения более чем уместны.

…Так повелось, что мы в молодости называли друг друга не по имени, а по фамилиям. “А, Ахмедов, привет!”; “Как дела, Фишер, что нового от Арутюнова?” — и так далее и тому подобное.  Прошло много лет, а мы продолжаем звать друг друга по фамилиям, хотя встречаемся редко, годами только по телефону или по компьютеру. И это неудивительно, ведь Ахмедов теперь живет во Франции, Фишер — в Америке, Сафаров — в России, а Арутюнов — так и вообще за чертой досягаемости.  Известия о смерти моих друзей приходили в разное время, но трагичность их судеб объединилась в одно большое полотно войны, подкосившей мое поколение морально…  
 * * *  
Арутюнов родился в Баку в семье известного актера, считавшегося лидером Степанакертского русского драматического театра. Выросший в артистической семье, Арутюнов-младший не стал актером, но овладел удивительным искусством рассказывать анекдоты. Все вокруг хохотали до упаду, а он с каменным лицом взирал на содеянное.  Женился Арутюнов рано, на красавице Лилии, и сразу стал налаживать семейный быт. Много сил потратил он на всякие квартирные обмены, чтобы в конце концов заполучить прекрасную квартиру в центре города, во дворе известного в Баку подарочного магазина. Кстати, его соседом оказался талантливый джазовый пианист, дочь которого теперь с успехом гастролирует по Европе, украсив отцовский талант пианиста потрясающим голосом.  Народил Арутюнов двух сыновей — Карешу и Гошу и, проработав долгие годы в одном из солидных конструкторских бюро, начал собираться на пенсию.  Гром грянул, как всегда, неожиданно среди ясного дня.
Власть, которая казалась вечной и нерушимой, развалилась в одночасье.
Откуда ни возьмись появились люди и людишки, почувствовавшие возможность наживы. А лучшим средством достижения цели оказались межнациональные конфликты. Всем вдруг захотелось свободы, независимости, территорий и президентского правления. Небольшой треугольник между Черным и Каспийским морями загорелся с разных сторон. Азербайджанцы и армяне, жившие в определенном согласии под пятой старшего брата несколько веков, вдруг вспомнили старые обиды. Камнем преткновения стал Нагорный Карабах.  Тут надо сделать небольшой экскурс в историю. Княжества, расположенные на территории Транскавказского пяточка, были разделены российскими властями на четыре губернии: Тифлисская с губернским городом Тифлис; Шемахинская с губернским городом Шемаха; Елизаветпольская с губернским городом Гянджа; Эрибунская с губернским городом Эривань. После землятресения в Шемахе всю администрацию перевели в Баку и губернию назвали Бакинской. Названная уже большевиками Нагорно-Карабхская область была до 1920 года Шушинским уездом и входила в состав Елизаветпольской губернии.  Так что вначале царское правительство, а затем и большевистское предполагали всегда иметь присутствие, в том числе и военное, в этом регионе, стратегически необходимом для выхода на Ближний Восток. К сожалению, должен отметить, что такие регионы, как Синайский полуостров, Афганистан, так и регион Транскавказии навсегда останутся зоной жизненно важных интересов великих держав и ожидать мира в этих регионах в обозримом будущем — утопия.  Итак, военный конфликт вспыхнул серьезно. Ну а раз война началась, армяне выселили пятьсот тысяч азербайджанцев, веками живших в Армении, а азербайджанцы, в основном беженцы из Армении, бросились мстить армянам в Сумгаите и Баку, а их тоже оказалось не менее пятисот тысяч. В общем, чтобы поделить клочок гористой местности с населением менее 100 тысяч человек, под нож пустили более миллиона оседлых граждан (мы не отредактировали авторскую версию и хронологию конфликта, несмотря на ряд существенных неточностей — ред.). Бежать пришлось и Арутюнову. Интересный факт, что беженцы из Армении и Карабаха бежали в Баку, а армяне из Азербайджана в основном в Москву и в Ставрополье. Причем армяне, работавшие в высших эшелонах властей в Баку, спокойно сдали свои квартиры местным властям, а взамен получили квартиры в Москве (увы, автор не приводит примеров подобного, несколько фантастического, на наш взгляд, “обмена” — ред.). Вуаля, как говорят французы, — партийная солидарность.  Арутюнов был простым инженером, и ему никто ничего не дал. Вместе с женой и младшим сыном он снял маленькую квартиру в Москве, в районе метро Проспекта Мира. …Встретились мы с ним сразу после его приезда в Москву. Сели вдвоем за стол, достали бутыль и стали молча пить. Вопросов я не задавал, ждал, боялся его реакции. Напротив сидел человек, с которым мы провели много лет интересной и веселой жизни, но теперь в нем что-то изменилось.
Мы почти прикончили первую бутылку, как он вдруг начал кричать:
— Ты понимаешь, мать твою, что там осталась вся моя жизнь, все, что я смог накопить, горбатя на эту паршивую власть. Там остался мой дом! Веришь, думал даже, подложу бомбу и рвану вместе с собой.
Он уронил голову на руки и стал рыдать. Пришла почти вся седая жена. Она сказала, что Арутюнов сильно ослабел, быстро пьянеет. Это он, который мог после трех бутылок на двоих плясать лезгинку. Лиля просила меня не обижаться и идти домой. Мол, Арутюнов сам завтра позвонит и все встанет на свои места.  Но завтра для него не наступило. На следующий день его разбил паралич и через несколько дней он умер, практически не приходя в себя.  
 * * *
Лалаян, один из братьев жены моего брата, вырос на Баилова и имел репутацию человека, умевшего постоять за себя. В шестнадцать лет он, уже игравший довольно профессионально джаз на саксофоне, решил стать летчиком. Получивший хорошую школьную подготовку (родители — Рафаэль Мирзоевич, народный судья, и Ольга Алексеевна, экономист — строго за этим следили), Лалаян поступил в летную школу и успешно ее завершил.  Работать Лалаян начал рано, сразу после окончания училища в бакинском авиаотряде. Начав летать на местных линиях, он в сравнительно короткое время благодаря упорству был рекомендован в командиры больших пассажирских самолетов.
Вскоре Лалаян получил квартиру в пригороде Баку и, обставив ее мебелью, стал подумывать о женитьбе, благо и невеста заждалась. …Крах наступил сразу. С началом армяно-азербайджанского конфликта Лалаян быстро оказался без работы. Бросив свою квартиру и захватив только самое необходимое, он вместе с женой вынужден был уехать из Баку.  Мыкался долго в поисках работы. Найти работу летчика в пространстве бывшего Советского Союза оказалось почти невозможным. Звал брат Георгий в Москву, где он тоже летчик первого класса, работал носильщиком в аэропорту Внуково. Наконец нашел себе место летчика на местных линиях в Мурманске. Можно себе представить разницу. Солнечный Баку и квартира в десяти минутах от пляжа — и почти Полярный круг и покрытые льдом берега Северного моря.
После таких потрясений лучшим другом становится бутылка. Лалаян, к этому не привыкший, стал быстро спиваться.
В это время пришло разрешение на выезд в Америку, куда уже уехали брат, сестра с семьей и родители. Практически перед вылетом в Америку — первый инсульт и частичный паралич. Собрав всю волю, решил: выправлюсь.
— Мне лично далась эта Америка, но детям нужно, — говорил он друзьям.  И выправился. В Америке встретили по-семейному, все вместе. Живи и радуйся. Но ничего не проходит бесследно.  Звонок из Канзас-сити застал меня на пороге. Звонила жена моего брата, сестра Лалаяна.
— Вчера его нашли мертвым в постели. Говорят, умер во сне и не мучался.   
* * *  
Гаджиев — один из ярких представителей бакинской золотой молодежи шестидесятых годов — обладал уникальной способностью анализировать любую жизненную ситуацию и выдавать рекомендации, причем в большинстве случаев его анализ оказывался точным. Среди друзей его называли “маленьким Лениным” за огромный лоб и вечную правоту.  Закончил Гаджиев факультет восточных языков, самый престижный факультет бакинского университета, и стал хорошим специалистом по языку фарси, женился рано и был отменным главой семьи. Но Гаджиев был игрок. Играл он в покер и нарды, причем всегда на деньги, и немалые. Видимо, его природная способность анализа помогала ему в игре, и он был весьма удачлив. За картами он проводил много времени и имел друзей в стане местных денежных воротил.  Однако эта страсть не помешала ему разработать себе единственно возможный вариант выезда на работу за границу в качестве переводчика. Он вступил в ряды Коммунистической партии, благо в ее рядах тоже были его клиенты. Сразу после этого выдвинулся в партийные руководители одной небольшой конторы, типа “рога и копыта”, и уже в этом ранге стал штурмовать потайные двери КГБ, дающего разрешения на загранкомандировки. И не успели жена с детьми испугаться, как вся семья сначала оказалась в Афганистане при короле Дауде, а потом в Иране при шахе Реза Пехлеви.  Уже вернувшись из длительной загранкомандировки и купив престижную в те годы “Волгу”, Гаджиев хвастался, что семью он обеспечил и теперь может со спокойной совестью отдаваться своей страсти.
Но история эта оказалась не такой веселой. Была у Гаджиева ахиллесова пята — мама была армянкой.  Надежда Ивановна, тетя Надя, как мы все ее звали, была заведующей детским садом, и дети всех гаджиевских друзей ходили в этот сад и обожали бабу Надю. Умерла Надежда Ивановна еще до армянских событий от рака и просила похоронить ее на интернациональном кладбище рядом с матерью. Гаджиев поставил матери замечательное надгробие из большой мраморной плиты.  Но вот и для Гаджиева началась война. Сам он был из тех бакинцев, которые говорили чисто на обоих языках конфликтующих сторон, не боялся репрессий и поэтому никуда не уезжал.  Как-то в одну из суббот он поехал на кладбище к матери. То, что он увидел, было пострашнее налетов советских МИГов на бреющем полете на Кабул во время первой афганской революции. Кладбище было в руинах. Могила матери была разрыта, видимо, революционные массы искали там золото партии. Надгробие испарилось.  Долго стоял Гаджиев над могилой матери, утирал слезы и копил злость. В тот же день он за большие деньги нашел мастеров, восстановил могилу и надгробие.
Это уже был вызов. Через неделю картина повторилась. Могила была разрыта, а надгробие исчезло. Гаджиев стал интересоваться, зачем, мол, крадут надгробия. Ему объяснили, что их заново шлифуют и продают другим.  Гаджиев долго и зло смеялся над ситуацией, рассказывая мне это по телефону.
— Представляешь, — говорил он мне, — сколько ярых азербайджанофилов спят на кладбищах под армянскими надгробиями. Тяжело, наверное, им.  Говорил Гаджиев, а я чувствовал, что душа у него кипит. Ведь он и за тех, и за этих всегда был горой.  Гаджиев и в третий раз восстановил могилу матери и стал ждать. Думаю, для него это была страшная мука.  Буквально перед праздниками Новруза позвонила жена Гаджиева. По ее голосу я все понял.
— Утром он поехал на кладбище и нашел могилу матери опять разрушенной. Вернулся домой, вроде улыбался. Подозвал внука и сказал ему: “Балашка, а дедушке очень плохо”. Упал со стула и умер, — рассказала она мне.   
* * *  
Мамед-заде учился в медицинском вместе с моим братом. Я много о нем слышал, но знаком не был. Друзьями мы стали уже в подмосковном Одинцово, где жили рядом. Мамед-заде работал в реанимации госпиталя ракетных войск, был женат и имел тогда только одну дочь. Встречались мы часто, ужинали вместе, выпивали, а потом Мамед-заде садился за пианино, и мы в два голоса орали азербайджанские песни. Знал Мамед-заде много стихов, неплохо говорил по-французски и вообще был человеком исключительной прозорливости и умеющим управлять людьми, чем в полную меру пользовался.  В те годы я руководил в качестве главного инженера созданием престижных выставок на ВДНХ СССР и был знаком практически со всем руководством.  Однажды Мамед-заде уже под мухой говорит мне:
— Надоело врачевать в госпитале, ни дня ни ночи, да и душа требует простора. Устрой меня на ВДНХ в павильон “Здравоохранение”.
— Я могу устроить только экскурсоводом, на большее у меня сил не хватит, — ответил я ему.
— Не беда, устрой меня экскурсоводом, а директором павильона я стану сам.  Ну что ж, сказано — сделано. Переговорил я с кем надо, и Мамед-заде зачислили младшим экскурсоводом. Не знаю как, но через полтора года Мамед-заде, как и обещал, стал директором этого павильона. По этому поводу мы сильно гуляли в ресторане “Можайский”, и он мне говорит:
— Ты знаешь, надо рвать когти из Союза, тут скоро будет очень плохо.
— С чего ты взял, — говорю ему я, — Горбачев вроде молодой, да и Тэтчер понравился.
— Меченый он, а меченых всегда били, — ответил мне Мамед-заде, — я не знаю как ты, а я лыжи уже навострил.  В это время мне подвернулась оказия, и я, подписав контракт с фирмой, уехал во Францию. Уже там я узнал, что Мамед-заде уехал с семьей в Черногорию врачом акупунктуры.
Встреча наша произошла в Стамбуле в его роскошной квартире, куда он вместе с семьей перебрался прямо перед событиями в Югославии, причем личным врачом премьер-министра Турции, самой госпожи Чиллер.  — Переговори со своим другом, у него совсем крыша поехала. Собирается купить калашников и ехать в Карабах освобождать Шушу, — слезно просила меня жена Мамед-заде.  Разговор наш был долгим, и я понял, что друг мой действительно готов отстаивать, как сам выразился, “могилы предков с оружием в руках”. Отговаривать я его не стал, но только заметил, что это вряд ли изменит ситуацию. Совсем скоро я узнал, что Мамед-заде делали операцию в Америке на сердце и что на фоне его долголетнего диабета отказали обе почки.  Последний раз виделись мы в Стамбуле. Я был проездом в Баку и остался у него ночевать. Передо мною сидел глубокий старик, весь высохший, говорящий медленно и с одышкой. Проговорили мы всю ночь. Он как врач, видимо, понимал, что мы видимся в последний раз. Уже под утро он мне сказал:
— Ты ведь знаешь, у меня недавно родился внук, и мне бы очень не хотелось, чтобы он когда-нибудь с оружием в руках отстаивал мою могилу.  На Новый год я решил позвонить к Мамед-заде. Трубку взяла жена. Она долго не могла говорить. Душили слезы. Наконец после долгой паузы она сказала:
— Он был дома один. Уснул и не проснулся. Во сне чему-то улыбался.   
* * *  
Говорят, у католиков есть самая главная молитва — для близких. Они просят у Бога для них легкой смерти. Этим четверым за их страдания Господь Бог дал легкую смерть. Интересно, какая смерть уготовлена тем, кто в угоду политическим амбициям и материальной выгоде манипулируют миллионами человеческих судеб…  
Подготовила