Человек из Эрмитажа

Архив 200922/10/2009

Директору Эрмитажа, известному ученому-востоковеду академику Михаилу ПИОТРОВСКОМУ исполняется 65. То, что при нем Государственный Эрмитаж стал не просто музеем, но и крупнейшим научным, образовательным, духовным центром — очевидно. Что не помешало его главному организатору остаться живым, улыбчивым, остроумным и внутренне молодым человеком.“Я ПОБЫВАЛ В ТЕХ
МЕСТАХ, КОТОРЫЕ
СВЯЗАНЫ С ПАМЯТЬЮ РОДИТЕЛЕЙ”

— Время от времени вы бываете в родном городе — Ереване…
— Во-первых, у меня несколько родных городов — как и должно быть у всякого интеллигентного человека. Город, где я родился, — это Ереван, я его очень люблю. В Ереване у меня огромное количество родственников. Еще до революции несколько заметных каменных зданий в центре города были построены семьей моей мамы — одно недавно снесли. Как раз когда я после долгого перерыва приехал в родной город. И стал этому свидетелем. Что поделаешь, в Петербурге мы уже привыкли к этому. Второй родной город — Петербург, где я вырос и прожил всю сознательную жизнь. И третий практически родной город — Каир, где я год провел в качестве студента. Это был мой первый выезд за границу, в страну, которую я изучал. И теперь каждый визит в Каир для меня носит также ностальгический характер.
Что касается Еревана — это, конечно, замечательный город, и я рад был увидеть, что он в целом сохранился. Не исчез этот замечательный архитектурный стиль, который изобрел архитектор Александр Таманян. Кстати, его семья — это тоже наши родственники. Кроме того, они родственники фамилий Бенуа и Лансере в Петербурге. И сам армянский стиль родился как продолжение традиций петербургского стиля, петербургской школы. Ведь до поры до времени Ереван был скопищем глинобитных домиков. Мы сами ютились в подобном — и в том же дворе, увитом виноградными лозами, с туалетом на свежем воздухе, жили семьи директора Матенадарана, нескольких знаменитых ученых-академиков. В середине двора находился общий для всех кран с питьевой водой. Но самая вкусная вода была у старой бани — туда мы за ней ходили специально. Моего дедушку — младшего из братьев — обучили геодезии, и я до сих пор встречаю людей, которым он отмерял землю в Араратской долине. Один из братьев мамы был знаменитым химиком и делал отменные коньяки, а другой был одним из руководителей армянской энергетики. В общем, большая и разветвленная армянская семья. Многие уже ушли из жизни, но до сих пор время от времени собирается вся наша семья — что, конечно, трудно представить себе, например, здесь, в Петербурге. И все стараются не забывать друг о друге, друг о друге заботятся. Я повез в Ереван своего сына, который никогда не был в Армении. Это было первое его знакомство со страной.
Дом этот, конечно, давно снесли, на его месте построили более современное жилище, там мама с папой в свое время получили квартиру, которую они потом передали беженцам из Баку. Именно на нем сейчас мемориальная доска памяти отца. Я побывал во всех тех местах, которые связаны с памятью родителей: в картинной галерее, на раскопках… И, конечно, мы договаривались укрепить музейные связи. Речь шла и об участии археологов Эрмитажа в исторических раскопках на территории Армении — этим мы тоже продолжим традиции, заложенные при моем отце.
Я продолжаю то, что делал мой отец, хотя сам никогда не собирался работать в музее. В то время подобная семейственность считалась неприличной. Это совершенно мистические ощущения, я постоянно осознаю, что отец где-то рядом, здесь, и все делаю с оглядкой на него — как бы он поступил. Когда режиссер Александр Сокуров трепеща предложил мне сыграть встречу с отцом в фильме “Русский ковчег”, я размышлял недолго, потому что для меня этот момент общения с отцом всегда был естествен. А вообще я вырос на раскопках, куда меня брали родители, и очень хотел быть историком, но в то же время заниматься тем, что не знает и не умеет папа. В среде востоковедов всегда с придыханием говорили о тех, кто знает арабский язык. Таких людей было очень мало. И я решил стать арабистом и стал. А потом оказалось, что арабские страны — это тот же Египет, которым занимался папа, и все свелось к единому знаменателю.
…Я прочел лекции — в Ереванском университете, в Российско-Армянском университете. Мне это учебное заведение, кстати, очень понравилось. Я знаком с деятельностью подобных структур с участием американцев — в Каире, в Бейруте. Такого рода заведения служат прочным мостом от одной цивилизации к другой. Кстати, женщины в Бейрутском университете, например, не закрывают лицо — не знаю, может, скоро будут закрывать. Российско-Армянский университет, учитывая высокий уровень людей, которые там работают, функционирует в очень доброжелательной атмосфере и имеет отличные перспективы.
— Вы однажды сказали, что “два народа отдохнули друг от друга” и теперь, храня в памяти лучшее, необходимо по-новому взглянуть друг на друга. По-новому — это как?
— По-новому — это значит по-старому, патриархально, я бы сказал. Во-первых, у нас у всех общая история — история Российской империи. Все народы, собранные в эту империю, прежде всего христианские, активно участвовали в формировании общей истории. Прежде всего человечески: можно назвать имена знаменитых военачальников, ученых, купцов… Прибалтийские немцы — без них представить историю России невозможно. Само существование, например, Багратиона не только по-особому освещает российско-грузинские отношения, но и отличает нашу общую историю от истории любого западного государства. Если говорить о связях в XXI веке — это прежде всего связи через культурное наследие и русский язык. У меня есть одно воспоминание, связанное с русским языком, когда я его озвучиваю, не всем это сегодня нравится в России. Многие интеллигенты из других республик — грузины, армяне, азербайджанцы — говорили по-русски лучше, чем простые русские. Потому что они учили этот язык по Толстому и Чехову. Другая сторона общей языковой среды — очень много слов и выражений из русского языка входило в национальный обиход. Когда разговаривали простые армянские жители между собой, каждое второе слово звучало по-русски. Вот это уже было плохо. Культура — та сфера, в которой при желании тоже можно найти немало поводов для противостояния — кто старше, кто лучше, — но в ней гораздо больше людей, готовых идти на компромиссы, чтобы сохранить давние связи, сохранить общность разных народов. В экономике, в политике все по-другому.

ОБЪЕДИНИЛИСЬ
РЕБЯТА И ПОШЛИ
ГРАБИТЬ БОГАТЫЙ
ВОСТОК

— Вопрос к знатоку ислама. В свое время ваш знаменитый земляк Иосиф Бродский, в тот момент уже лауреат Нобелевской премии, дал прогноз о том, что XXI век будет точкой столкновения двух цивилизаций — христианской и мусульманской. Как вы к этому относитесь, можно ли этого избежать?
— Это прогноз не только Бродского, и это вредный прогноз. Во-первых, никакого противостояния христианской цивилизации и мусульманской нет! Вообще надо разобраться, что такое христианская цивилизация. В моей книге “Кривые зеркала” как раз идет речь о громадном количестве противоречий, которые прикрываются религиозным флером. Начиная с крестовых походов. Объединились ребята — и пошли грабить богатый Восток. А для оправдания создавался образ врага — из тех, кто на самом деле врагом не являлся. Сейчас то же самое. Нет Советского Союза — исчез один враг. В европейских странах сейчас как-то не принято критиковать евреев — все осудят, и тогда на месте евреев как объект критики появляются арабы. Прочтите книги Орианы Фалаччи — там буквально проклятия в адрес мусульман, из-за которых европейцы теряют свое достоинство и якобы вот-вот будут вытеснены из своих городов. Есть принципиальные отличия, от которых никто никогда не отступится, но есть промежуточные сферы, та же культура, в которых понятие совместимости работает. У нас сейчас выходит номер журнала “Эрмитаж”, посвященный исламу: мы напоминаем там, что исламское население составляет значительную часть и на территории современной России. Не впиваться друг другу в глотку, не настраивать друг друга на “последний решительный бой” — мы знаем, чем это заканчивается.
Мы вообще можем гордиться отечественным востоковедением особо, даже сравнивая его с востоковедением других стран, потому что всегда существовала серьезная струя академическая — с очень глубоким уважительным подходом к изучаемым культурам и в частности к изучению ислама. Директор музея, такого как Эрмитаж, не может не заниматься своей наукой. Если он не занимается, он теряет право быть директором музея. В крупнейших музеях мира, в европейских музеях в первую очередь, директор всегда должен быть работающим ученым, так это в Британском музее, так в Лувре. Поэтому стараюсь находить время и стараюсь использовать все наши возможности, чтобы рассказывать о мусульманской культуре во всем мире и у нас.
Как изучать чужую цивилизацию? Пытаться изучать ее в понятиях этой цивилизации или пытаться изучать в понятиях собственных? Я думаю, что нужно изучать в понятиях своей собственной цивилизации. Когда мы все время говорим “Аллах”, а отдельно “Бог”, то непонятно, что это один и тот же Бог. И еще: существует Ветхий Завет, Новый Завет. И согласно тому, что говорит Коран и Мухаммед, следующий после них (после заветов) идет еще один как бы новый завет, — это то, что ниспослано в Коране. Если смотреть эту линию, то она сама по себе заложена в идеологии исламской, и получается, что ислам возвращается к строгому монотеизму и приходит к Ветхому Завету. И тогда совершенно ясна такая ненаучная параллель: ислам где-то похож на протестантство, и недаром у Васильева книжка о ваххабитах называлась “Пуритане ислама”.
Другая вещь связана с искусством. Все мы знаем, что ислам якобы запрещает изображать живые существа. А самом деле он не использует изображение живых существ для священной истории, в ритуальных целях. Если мы назовем это понятным, взятым уже из наших, термином — иконоборчество, то тогда все уже встает на свои места. Те же протестанты тоже уничтожали статуи, как и талибы. Если мы будем стараться искать и показывать такие параллели и то, что мы в общем-то говорим на одном и том же языке, то это, может быть, позволит отодвинуть и не сделать существующим конфликт цивилизаций. Ну, в общем, история учит оптимизму.

НАСЕЛЕНИЕ
ПЕТЕРБУРГА
ПОДМЕНИЛИ
ПОСЛЕ ВОЙНЫ

— Вам принадлежит идея “нового Петербурга”. Вы могли бы сформулировать ее для наших читателей?
— Идея сама мне не принадлежит. Я стал ее пропагандировать исходя из того, что, когда речь идет об архитектурных спорах, в них не должно быть политики. Мне уже даже как-то неприлично выступать против небоскреба “Газпрома” — тут же запишут в “Яблоко” или еще куда-нибудь. Нужно предложить что-либо конструктивное. Конечно, в городе творится безобразие. Исторический центр уничтожается: строительством, масштабными концертами на главных площадях, многими другими способами. Идея, о которой идет речь, придумана архитекторами-классицистами: когда-то ее хотели осуществить на острове Голодай. Суть в том, что исторический центр не состоит из отдельных шедевров. Он является историческим памятником в целом. Шедевров может быть не так много, а вот атмосфера, которая создается всеми этими открывающимися видами, ансамблем улиц, даже уличной толпой, — вот что неповторимо. Город должен развиваться, и единственный выход — построить новый Петербург. Он должен быть достаточно близко к существующему. Надо выбрать место и не устраивать никаких конкурсов, а просто позвать двадцать лучших архитекторов. А перед этим пригласить двадцать богатейших людей Москвы — в Питере таких почти нет. И сказать им: вот вам куски земли, стройте что хотите. И получим, может быть, что-то даже более эффектное, чем нынешний Петербург. Примерно так строили русские императоры: и Петр, и Екатерина умели выбирать, они приглашали подающих надежды, честолюбивых архитекторов и строителей. Там разместятся бизнес-центры, туда можно перенести все виды деятельности, которые разрушают старый Петербург. Половину игорных клубов — туда, офисы — туда. Понятно, что сейчас дешевле построить дом в центре города, врезаться в существующие коммуникации. Но если мы пойдем на другой вариант, те, кто его осуществит, заслужат истинную благодарность потомков. Можно даже поступиться эстетикой и построить пару новых мостов, если центром будущего строительства будет выбрана та же Охта.
— Как-то ведущий Би-би-си Сева Новгородцев, с ностальгией вспоминая ваш с ним общий город, жаловался, что “население кто-то подменил”.
— С населением плохо. Население Петербурга подменили уже после войны, лишив его титула “заповедника интеллигентности”. До войны ленинградцев очень любили, это был какой-то особый тип людей, которые располагали к себе. А после войны город заполнили массы, которые не восприняли лучшее в нем. Но все равно оставались замечательные театры, музеи, и это не дало городу впасть в отчаяние. А сегодня настораживает другое: деньги рассматриваются как главный критерий. И начинаются потуги подражания богатой Москве. Хочется крикнуть: ну не подражайте вы Москве! Почему, если на Красной площади сделали каток, вы хотите сделать каток на Дворцовой? И на Красной — плохо, а на Дворцовой — вообще отвратительно. Придумайте что-нибудь другое! Организуйте пробег конькобежцев по каналам Петербурга — это будет что-то свое, фирменное. С другой стороны, город сам воспитывает тех, кто в него попадает. И воспитывает замечательно. Несмотря на все стоны и крики о том, что невозможно жить в городе-музее. У нас в Эрмитаже существует студенческий клуб, на День студента в наш театр набивается уйма молодежи. Выстраиваются очереди за абонементами. Куча детей у нас тут, крутятся, учатся, тянут сюда родителей. Я полагаю, если мы не будем мешать, то все обновится и с населением будет нормально.

ЭРМИТАЖНЫЕ
КОШКИ.
ЭРМИТАЖНЫЕ
ЛЕГЕНДЫ

— Легенды и мифы вокруг Эрмитажа? Вот говорят о пятидесяти ваших кошках.
— Миф о кошках родился из реального события: когда вдруг все начали уничтожать этих животных, то мы стали подбирать тех, кого бросали, мы их приютили по своей доброте. Вокруг нас существуют легенды злостные типа истории о царском сервизе, который партийный руководитель Ленинграда Романов брал на свадьбу своей дочери. На самом деле никогда ничего у нас он не брал. Это, я считаю, дезинформация, которая использовалась в борьбе за власть. Есть легенда о некоем мебельном гарнитуре с эротическим оформлением. Есть у нас и эротика в фондах, и порнография, но такого гарнитура у нас нет. Еще одна злая легенда: подменили все картины, и все весит поддельное, а наши голландцы проданы в Аргентину. Понятна цель распространения подобных слухов: в мире предлагается масса картин, якобы украденных из Эрмитажа. Если действительно украли шедевр, продать его практически невозможно: он по-другому играет свою финансовую роль. В бандитском мире он может быть, например, залогом. Я сталкивался с ситуациями, когда коллекционерам предлагали что-то будто бы украденное из Эрмитажа. Лет пять назад турецкая полиция задержала партию картин, которая якобы из Европы попала в Кувейт, потом в Ирак, затем в Турцию, и захват этой партии картин они считали своей великой победой. На этикетках значились Эрмитаж, Лувр и прочее. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что это копии, срисованные буквально с открыток: особенно пострадал несчастный Пикассо.
Почему так много легенд? История отражает реальность. Ведь Эрмитаж был всегда бастионом других моральных принципов. Причем в Эрмитаже в XX веке ни одно из первых лиц государства после 17 года в официальном своем качестве не приходило. Первым пришел Ельцин. И как раз частично потому, что я написал, что никто никогда из первых лиц не был. Неуютно себя чувствовали, где со всех сторон глядят двуглавые орлы и где есть такая атмосфера, которая заставляет людей быть скромнее. Пока легенды подобного рода существуют, можно пытаться где-то потихоньку толкать картины под девизом: “Ну вы же знаете, в Эрмитаже все подменено!” Однако легенды остаются легендами, с действительностью у них мало общего.
— Какое кино можно было бы снять в Эрмитаже? Вариант “Ночи в музее”? Какого жанра?
— Ничего в Эрмитаже снято не будет. Это моя принципиальная позиция. То, что сделал режиссер Александр Сокуров — я имею в виду “Русский ковчег”, — он просто воплотил мечту, оживил наше представление о своем музее. Получилось кино, и сделать это мог только Сокуров. Современному кино на самом деле не нужна подлинная натура. Это совсем другой мир. Когда что-то пытались снять в Эрмитаже, всегда что-нибудь разбивали, мусорили — в общем, проявляли полное неуважение к музею. И это не только у нас. Я говорил с директором Лувра, спросил: зачем ты пустил к себе снимать “Код да Винчи”? Он сказал, что вообще-то до съемок книжку не читал. Тут могут быть разные подходы, на мой взгляд, музею это не нужно. Музей сам по себе — это такой драматический сюжет, где сочетается искусство, история, архитектура, необыкновенные виды из окон… И главный герой — сам Эрмитаж.
Мы очень консервативный музей. Мы этим очень гордимся, это смысл нашего существования, более того, мы не только консервативны, мы музей, в котором многое сохранилось от музея XIX века: этот дух музея XIX века мы стараемся не уничтожать. Эрмитаж всегда занимался современным искусством. Екатерина, Николай покупали искусство, которое тогда было современным, а иногда и не было признанным. Наша великая коллекция Фридриха куплена в значительной мере Николаем I и признана лучшей немецкой коллекцией за пределами Германии.
Если подходить консервативно, то мы и к современному искусству относимся хорошо, потому что XX век кончился. Теперь это наша сфера. У нас Кандинский, Малевич, Пикассо, Матисс. Начало есть. Наше последнее приобретение — “Черный квадрат” Малевича, из-за которого я получаю много гневных и возмущенных писем: как можно на такое барахло тратить деньги, а иногда и не барахло, но — нехорошая идеология, не надо Малевича нам. Однако понятно, что это знаковая вещь и очень важно, чтобы он у нас был.
Подготовил Карэн МИКАЭЛЯН