“CHATTANOOGA СНОО-СНОО” и армянский абрикосовый пирог

Архив 201023/01/2010

Арус АГАРОНЯНОчерк, предлагаемый вниманию читателей, написан Арус АГАРОНЯН. Она профессиональный переводчик, относительно недавно решившая заняться литературным творчеством. Начала, как часто бывает, с воспоминаний.

  Со своего открытия Америки и американцев, которое случилось в начале 90-х. Вначале в Ереване, когда у нее поселился чудесный парень из Теннесси, а затем в США, куда она однажды поехала “хопанить”. Вопреки усилиям советской пропаганды, она обнаружила, что американцы симпатичные и доброжелательные люди, что Нью-Йорк не “каменные джунгли”, что черных не бьют и т.д. Полностью очерк Арус Агаронян можно прочитать в журнале “Литературная Армения”.

…Настало время, когда железные объятия, душившие советскую страну, разомкнулись. Распахнулись двери и окна, подул свежий ветерок, и народы бросились открывать друг друга.
Первым американцем, переступившим порог моего дома, был чудесный парень Эндрю Морган из Теннесси. Когда он сказал, что он из Чаттануги, я по старой пионерской привычке тут же спела ему распространенную в пятидесятые годы песенку “Чаттануга, чу-чу”. Он ответил мне радостной улыбкой. Наши друзья приходили смотреть на него как на пришельца с другой планеты. Приехал он через Корпус мира, как доброволец, жил у меня три месяца. И за это время так хорошо овладел армянским, что на выпускном торжестве ему доверили произнести довольно пространную прощально-благодарственную речь.
Появился Эндрю в один из темных, холодных и голодных для нас годов, в 1995-м, когда только отменили хлебные карточки, а страна не оправилась еще после землетрясения, да и жила в блокаде. Не побоялся парень! Все-таки неизвестный край, незнакомый быт и нравы. Но ему было двадцать три — возраст, когда на трудности плюют с высокой колокольни. Высокий, тонкий, как тополь, и красивый. По всему было видно, что он из хорошей семьи, воспитан, очень тактичен. Всегда говорил, куда идет, чем будет заниматься и когда вернется. Для большей ясности показывал время на висевших в коридоре часах, так как я тогда по-английски ни бум-бум, ведь после войны в большинстве наших школ обучали немецкому языку. Ни разу за три месяца не опоздал, не нарушил обещания — он ценил свое слово и уважал чужое время!
В первый же вечер я зажгла керосиновую лампу — свет в те годы давали по часу, по два в день. За это время надо было успеть и постирать, и погладить, и что-нибудь сварить, и тоску по телевизору утолить. Но мы умудрялись даже воду для грелок вскипятить, чтобы ночью, с головой укрывшись одеялом, согревать постель не только собственным дыханием. Японская аппаратура и та не выдерживала такого существования. А народ наш все выдерживал и все успевал. Однако американцам неведомо, что значит подчиняться обстоятельствам, они сами подчиняют их себе. Правда, это я поняла потом. А пока Эндрю вытащил из сумки шахтерскую лампочку, закрепил ее на лбу и, освещая себе путь, стал передвигаться по темной квартире, как по шахте. Значит, приехал подготовленный!
Эндрю быстро освоился, приобрел армянских друзей. Первое, что его удивило, так это наша назойливая манера угощать за столом. Он уморительно показывал, что протянет ноги, если и дальше будет так продолжаться. Его американские друзья часто приходили к нам. Было лето, полно абрикосов. Я разжигала керосинку (газ вырубили на несколько лет, а керосин был по талонам, и выходит, не так уж плоха привычка хранить старые вещи, если есть где их хранить) и в бабушкиной буржуйке пекла пирог с выложенными поверху дольками абрикосов. Ребята, окружив чудо техники — керосинку, весело шутили и хохотали, стараясь и меня вовлекать в свои беседы на американо-армянском сленге: терпеливо ждали, пока пирог будет готов. Затем мы пили чай с абрикосовым пирогом.
Эндрю решил, что его родители обязательно должны увидеть Армению. И однажды приехали его мать Джил и отчим Джим. За неделю Эндрю показал им почти все достопримечательности Армении. За пятьдесят лет жизни в Ереване я так и не нашла времени съездить в Татев, и надо было, чтобы именно эти милые американцы показали мне и моему внуку Ваге знаменитый монастырь. Приезжал и отец Эндрю, Джеральд. Вечерами он играл на гитаре и пел задушевные американские песни. Думаю, что они остались довольны поездкой.
Эндрю прожил в Армении два года, преподавал английский сначала в школе в Талине, затем в Ванадзоре, в институте. Здесь ему выделили комнату, и он умудрился пригласить нас в гости, предварительно накрыв красивый стол. Приезжая в столицу, он заходил ко мне, а иногда и оставался ночевать. Иногда мне удавалось запихнуть ему в рюкзак баночку смородинового варенья со своей дачи. После его ухода где-нибудь под подушкой я неожиданно обнаруживала оставленные им деньги. Мы очень сблизились. Эндрю стал как бы моим третьим сыном. Поработав два года, он уехал, но связь не прерывалась. К каждому празднику он присылал мне письма, фотографии и под Новый год — довольно значительную по тем временам сумму. Про абрикосы не забывал, однажды написал: “Сейчас у вас сезон абрикосов. Наверное, ты вдоволь наедаешься ими…”

Наконец наступил день, когда осуществилась моя мечта — самой открыть Америку. В числе других армянских бабушек я уехала в США на заработки (характерный признак 90-х), не зная ни языка, ни нравов, ни обычаев страны, но с мыслью поддержать своих детей в трудные годы. Через агентство, вербовавшее их, я попала в Нью-Йорк. (Мытарства армянских бабушек в Америке — отдельная тема.) В первый же день я побежала на Брайтон-Бич, этот Советский Союз в миниатюре. Тут можно было встретить представителей всех народов, всех слоев общества, людей разных профессий из бывшего СССР со всеми их достоинствами, недостатками и даже пороками. Я облазила Манхэттен, исходила вдоль и поперек Гарлем, обошла многие достопримечательности Бруклина, Бронкса и не увидела ни одного негра, изнывающего под игом проклятых империалистов. Удивлялась, почему Маяковский обозвал этот город “каменными джунглями”. Манхэттен — это фантастический зеленый остров, выросший среди океана, где материализовались самые смелые проекты архитекторов и строителей. А какие волшебные миры открываются в Метрополитен-Опера, в Карнеги-Холл, в Музее Метрополитен! В Нью-Йорке действительно много камня, железа и стекла, но все здания окружены морем цветов и зелени. Весной улицы насыщены ароматом разноцветных магнолий, пламенеют тюльпаны, буйствует сакура. Когда сакура осыпается, земля вокруг покрывается пушистым розовым ковром, и так и хочется растянуться на нем, что я однажды и сделала. Над тротуарами и мостовыми всюду висят вазы с экзотическими цветами. О замечательном Сентрал-парке или парке Баттери, километровой зеленой лентой окаймляющем Манхэттен, и говорить нечего.
Побывала я и в соборе Святого Джона в Ньй-Йорке, второго по величине после Святого Павла в Риме. Гид, бывшая ленинградка, вдоволь поводив по собору, поведала, что здесь можно узнать много интересного о разных народах. Я спросила, есть ли что-нибудь об армянах. “Нет”, — уверенно ответила она. Осмотрев собор, группа пошла к выходу. Меня же что-то удерживало. Я медленно обошла огромное помещение и вдруг в одной из ниш мелькнуло что-то, похожее на хачкар. Я глазам своим не поверила. Подошла и для достоверности провела пальцем по высеченным на камне буквам. Есть! Наши! Внизу была надпись на английском языке: “Памяти полутора миллионов армян — жертв геноцида 1915 года в Османской империи”. Рядом находился памятник жертвам холокоста. Я побежала за гидом — она спускалась по лестнице, а группа в нетерпении ожидала в автобуса. “Идите, идите сюда! Вам это надо знать!” — позвала я. Она вернулась, осмотрела хачкар, прочла надпись и поблагодарила меня, чего я, честно говоря, не ожидала.
Мне не терпелось увидеть и предмет моих детских грез — Ниагарский водопад. И вот с разноязыкой группой туристов я еду на экскурсию. Водопад поразил своим величием и мощью. Окунула руки в воды Ниагары, омыла лицо. Я оглядела это чудо со всех смотровых площадок, спускалась на лифтах, прошла по тоннелям и поднималась по лестницам, вместе с туристами, по самые борта забившими палубу теплохода, сквозь облака водяной пыли проплыла мимо обрушивающихся с оглушительным грохотом многотонных потоков к канадскому берегу. Меня, советского человека, привыкшего жить экономно, поразило то, как желтые и синие плащи, которые выдавали туристам, чтобы те не промокли, затем безжалостно выбрасывали в контейнеры. Оказалось, что они одноразового использования. Такая расточительность американцев не раз удивляла меня.
Затем Джил и Джим пригласили меня к себе в Теннесси, в Чаттанугу. Впечатление от их симпатичных, аккуратных особняков, их гостеприимства и теплых улыбок неизгладимо. Джим — художник, в Чаттануге имеет мастерскую. Он показал свои работы и прежде всего украшение коллекции — портрет Джил. Тут меня ожидал приятнейший сюрприз: стали показывать фильм, сопровождая его комментариями. И какой! Фильм, снятый Эндрю в Ани! Задолго до этого он прислал мне в Армению открытки с видами Ани. А тут целый фильм! Оказывается, они с приятелем ездили в Турцию и, преодолев административные препоны, добрались до Ани и засняли развалины города. Эндрю знал о сокровенной мечте каждого армянина увидеть Ани, и он осуществил ее. В известной степени и для нас. Меня это тронуло до слез. Значит, в далекой Чаттануге живут люди, которым понятны наши чувства.  …Как-то, прогуливаясь по городу, мы забрели на вокзал. Джил окликнула меня: “Арус, оглянись!” Я повернулась и увидела ярко раскрашенный, словно игрушечный поезд-раритет с надписью: “CHATTANOOGA СНОО-СНОО” (снимок слева). Боже мой! Это же родное существо! Я ласково погладила друга детства по теплому железному боку.
Отец Эндрю, Джерри, показал мне поле сражений, где в 1861-1865 годах столкнулись буржуазный Север и рабовладельческий Юг. Мы объездили огромную территорию, на которой сохранились пушки, сооружения, увековечившие память о сражениях и героях той гражданской войны, посмотрели выставку, послушали воина, демонстрирующего снаряжение, обмундирование и солдатский паек того времени.
…Шоссе пересекала широкая белая полоса. “Это граница между штатами, пояснил Эндрю. Сейчас мы выезжаем из Теннесси и въезжаем в Джорджию. Шаг вперед или шаг назад — и мы в разных штатах. Здесь уже действует своя конституция”. Но тут действовали не только свои законы, тут и реклама была своя. На одном из огромных щитов красивая породистая корова призывала жителей Джорджии есть вместо говядины кур.
Тетка Эндрю, сестра его отца, пригласила нас на завтрак, там я познакомилась с ее многочисленной семьей: мужем, детьми, внуками, родственниками и друзьями. Видимо, им тоже хотелось посмотреть на женщину, приехавшую из неведомой им Армении, которую они не могут найти на карте и путают с известной им “Роменией”. В Америке очень часто можно стать участницей такого диалога:
— Where are you from?
— From Armenia.
— О, my mother is from Romenia too.
Думаю, они со временем узнают и Армению. Кузен Эндрю поблагодарил меня и в моем лице всех соотечественников за теплое отношение к брату. А Джефф, родной брат, специально приехавший из другого города, по-родственному расцеловал меня. В наших разговорах Эндрю служил переводчиком. Мне чрезвычайно приятно вспоминать этих приветливых добрых людей.
Удивительно, но в жизни слово и мечта становятся реальностью — если только сильно захотеть! Побывала я и в Сиэтле, и опять благодаря Эндрю и Джил. Эндрю поехал туда работать, и в очередной раз они с матерью пригласили меня, оплатив проезд и пребывание. Была я в этом городе всего день, но какой это был замечательный день!
Перелет из Нью-Йорка в Сиэтл длился шесть часов. В зале ожидания издали я увидела Эндрю и Джил. Мы как родные обнялись и поцеловались.
В противоположность колючему нью-йоркскому ветру со снегом в Сиэтле сияло солнце. Эндрю так детально продумал программу, что успел показать мне почти весь этот уютный, светлый город. Мы весь день бродили, разглядывая дома, гостиницы, парки, озеро, шлюзы, мост со сказочными персонажами, рыбный магазин, где продавцы разыгрывают целый спектакль с песнями, перекличкой и перебрасыванием рыб друг другу, уличный цирк с кошками, памятник свинье — всего и не упомнишь. Успели пообедать в ресторане, а вечером пошли на концерт. Когда подходили к театру, Эндрю, показывая вдаль, сказал мне:
— Арус, ты думаешь, Арарат есть только у вас? — И действительно я увидела парящую над городом копию Малого Арарата — гору Рейньер.
Да, красивая гора — и только! Но для нас Арарат — это символ возрождения. Однажды он уже спас человечество от гибели. Ждет ли кто-нибудь из жителей Сиэтла, чтобы над Рейньером появился голубь с оливковой веточкой в клюве?
Эндрю приберег напоследок еще один сюрприз. Хотел окончательно сразить меня, и это ему удалось. Он привел нас на площадь, где высился памятник… Ленину. Я окаменела при виде бронзового вождя. Был бы Христофор Колумб или Авраам Линкольн, было бы понятно. А то Ленин! Оказывается, в те годы, когда его у нас предали анафеме, некий любитель экзотики, гражданин Сиэтла, приобрел отверженный памятник и подарил городу. А муниципальные власти не пожалели для него одну из площадей города — Фримонт. И стоит там Ильич, устремив грозный взгляд в коммунизм, в светлое будущее человечества. А жители Сиэтла и не ведают, какой путь он им указывает. И хорошо, что не ведают.
С нами в тот день гулял и сын моей ереванской соседки Лили, Арташес. Но не так было просто. Уезжая из Нью-Йорка, я забыла взять номер его телефона. Наутро в гостинице спокойненько открываю сумку. И — о ужас! Прямо пот прошиб. Всю сумку перерыла — нет номера, и все. Парень ждет звонка, а я не знаю, что делать! Эндрю стал меня успокаивать: “Постой! Вот телефонная книга. Сейчас мы его найдем”. — “Но он приехал сюда недавно, считается временным жителем, тут не будет его телефона”, — говорю я. “Не волнуйся, — отвечает мне Эндрю, — у нас регистрируют и публикуют данные о каждом, кто въезжает в Сиэтл”. В этой толстенной книге он нашел и Арташеса Бояджяна. Радости моей не было предела. Вот, кстати, пример разумной организации жизни большого города.
Арташес приехал туда на волне 90-х и сейчас преподает в колледже политологию. В Ереване мы живем на одной площадке, дверь в дверь. Недавно Лиля гостила у сына. Однажды они сели в автобус, разговаривали, конечно, по-армянски. Вдруг молодая американка повернулась к ним и по-армянски спросила:
— Вы армяне?
— Да.
— Из Еревана?
— Да, а вы бывали в Ереване?
— Да, давно. Жила там три месяца, учила армянский. Я полюбила Армению, там добрые, гостеприимные люди. Помню, как мы с моим другом Эндрю ходили в гости в какой-то шестнадцатиэтажный дом.
— В нашем районе, в Айгестане, есть два таких дома.
— Да, да, точно, район так и назывался, и там два высотных дома, я была в одном из них в гостях у мадам Арус.
— Ой, так это же наша соседка!
— Господи, как тесен мир! Она угощала нас абрикосовым пирогом.
К сожалению, они не успели поговорить и взять ее адрес, так как проехали вместе всего две остановки.
Видите как! Люди, раньше понятия не имевшие друг о друге, потом могут не только сдружиться, но и стать родными. Единственное, что нужно для этого, — свободное общение.
Я прожила в Нью-Йорке почти три года и полюбила этот город и эту страну. Упала завеса, многие десятилетия скрывавшая от нас Америку.
Теперь я с удовольствием приглашаю американцев на чай с пирогом. В сезон абрикосов, конечно.