Бунин и Банин

Архив 201323/11/2013

60 лет назад в Париже умер русский писатель Иван Бунин. Здесь, согласно сложившейся традиции, должен был бы последовать рассказ об армянских связях Бунина. Они были, несомненно. Стоит лишь упомянуть, что Бунин переводил армянскую поэзию, состоял в переписке с некоторыми нашими поэтами, вместе с другими деятелями российской культуры выступал с осуждением армянского геноцида. Поступим, однако, иначе и вскроем связи Бунина с азербайджанцами, точнее азербайджанкой.

 

 

Французскую писательницу азербайджанского происхождения Банин Асадуллаеву (1905-1992) наши поднаторевшие в арт-пропаганде неуемные соседи в течение многих лет пытались втиснуть в один ряд с такими знаменитостями, как Эльза Триоле, Натали Саррот, Симона де Бовуар и др. Им это, однако, не удалось, и Банин как была, так и осталась неизвестна знатокам французской, русской да и азербайджанской культуры. В 1970-х годах Банин написала средненькую повесть, которую претенциозно озаглавила “Последний поединок Бунина”. Основная претензия здесь в том, что бунинским визави в этом “поединке” Банин выставила себя, а собственно поединком назвала надуманное любовное противостояние “двух талантов, которые не смогли преодолеть творческую ревность”. То есть Бунин ревновал к творчеству Банин?! Так по крайней мере описывают отношения Бунина и Банин азербайджанские литературоведы, ставя на одну чашу весов мало кому известную писательницу и нобелевского лауреата, автора “Жизни Арсеньева” и “Темных аллей”. Дальше — больше. Бунин, оказывается, не просто был временно увлечен Банин. Азербайджанка уверенно позиционирует себя последней и даже единственной настоящей любовью русского классика. Тем не менее ни в одной из подробных биографий Бунина имя Банин не упоминается, а т.н. последней любовью писателя считается поэтесса Галина Кузнецова.

Внучка миллионеров Мусы Нагиева и Шамси Асадуллаева, дочь мусаватистского министра, Банин родилась в 1905 году в Баку. Она была типичным представителем азербайджанской “золотой молодежи”, семьи которых разбогатели на нефти. После установления в стране Советской власти оставшаяся без гроша Банин эмигрировала в Париж. Там она ухитрилась затесаться в русские эмигрантские круги, где и познакомилась с Буниным. Это был в общем-то неожиданный персонаж: дочь миллионера, чуть ли не шейха, недурна собой да еще и образованна. А Бунин любил экзотику. Впрочем, отношения их дальше короткой интрижки не зашли. Писатель наобещал с три короба своей “черной розе”, а на деле даже в ресторан не посчитал нужным сводить. Таким образом планы бедной эмигрантки на долгосрочные отношения с богатым обладателем Нобелевской премии обернулись полным провалом.

Персона Банин не стоила бы особого внимания, если бы не одна занимательная книжица, написанная ею в 1945 году. Первая мысль, посещающая после прочтения автобиографического романа “Кавказские дни”, — это надо же так не любить и презирать собственную нацию. Безнравственные, нищие духом, глупые, невоспитанные — вот неполный перечень тех качеств, которыми наделены персонажи, окружавшие юную Банин в период ее жизни в Баку. Например, так описывает она своего дядю. “Во время десерта мы то и дело отмахивались от назойливых мух. А Сулейман, поймав одну, макал в мороженое и поедал, чавкая и облизываясь, как будто это действительно доставляло ему удовольствие. …А как он рыгал! Он делал это как будто по нотам — громко, беспрерывно, с упоением. …Однажды в Берлине он несколько раз платил полицейским штраф. Как известно, в германской столице запрещено плеваться на улицах. Но дядя Сулейман, в прямом смысле слова, плевал на немецкие законы. Он нарочно плевался там, где ему хотелось, и раздавал штраф. Главное, его “эго” было удовлетворено. В другой раз, умышленно испортив лифт в одной из гостиниц, он заставил бедного лифтера сотню раз подниматься по лестнице. В фойе Парижской оперы дядя Сулейман распевал наши народные песни, писал с балкона гостиницы на улицу, с наслаждением громко рыгал в элитном ресторане “Максим”. Каждый раз, возвращаясь из дальних поездок, он наряду с подарками гордо демонстрировал вещицы, украденные из самых известных гостиниц. Это “баловство” доставляло ему особое удовольствие, и он, хвалясь, раздавал нам уворованные из гранд-отелей тарелочки, пепельницы, вазочки и прочую мелочь”. Таких “сулейманов” в азербайджанской элите было полно.

Из “Кавказских дней” также следовало, что азербайджанские женщины сплошь и рядом развратницы и нимфоманки, а мужчины-азеры в большинстве своем рогоносцы и гомосексуалисты. “Несмотря на свои многочисленные любовные похождения, Гюльнар была целомудренной, девственницей. Как она говорила: “Врата в рай никто не открыл”. Она рассуждала, как умудренная жизнью: “Видишь ли, нужно блюсти невинность до замужества. Не то можно наломать дров. Но уж после!…” После этих слов Гюльнар многозначительно посвистывала. То есть после будет множество любовников, приключений и страстей”. Этой самой Гюльнар было 15 лет. Похоже, азербайджанская женщина начала XX века в своей эмансипированности переплюнула английских суфражисток. Еще нечто в этом духе. “В Баку процветали два вида гомосексуализма — активный и пассивный. Первым, весьма почитаемым, занимались почти все мужчины, по крайней мере до женитьбы, и в каком-то смысле он считался весьма общественно-полезным занятием”. Строки эти, будь они написаны в наше суетное время, могли бы стать манифестом гомосексуализма. Мужчиной, достойным внимания, по Банин, мог быть кто угодно — русский, грузин, швед, даже армянин, но только не азербайджанец.

Что касается армян в “Кавказских днях”… Азербайджанка Банин считала их “скрытными и опасными”. Тем не менее единственной положительной на фоне остальных семьей в романе оказалась армянская, приютившая Банин и ее родственников во время большевистских погромов. Там же мы встречаем следующие воспоминания писательницы. “Тамара — помесь двух враждующих народов — была единственной дочерью отца-тюрка и матери — исламизированной армянки. Воспитываемая няней-немкой, Тамара должна была иметь безоблачное детство, но Аллах имел другие планы, выводя ее на нашу дорогу. Отец Тамары купил виллу возле нашего поместья, ее нянька дружила с моей фрейлиной Анной, а она, будучи нашей сверстницей, стала нашей близкой подругой. Она была красавицей, может быть, потому, что была метиской. Удачный плод двух народов мог стать фактором, способствующим сближению турков и армян, но не стал, и ненависть осталась. Тамара очень дорого платила за мать-армянку. Ее часто щипал Али и приговаривал:

— Тамара, ты грязная, подлая армянка.

Тамара плакала от боли, униженно глотала оскорбление и опускала прекрасную голову.

— Погоди, Тамара, я сейчас поправлю твой крючковатый армянский нос, — говорил он и хватал Тамару за идеальный нос. Глаза Тамары выдавали ее, но она не издавала ни звука. Она с честью и мужеством терпела.

В праздничные дни мы играли в нашу любимую игру — армянскую резню. Возбужденные от расизма, мы теряли голову и приносили Тамару в жертву нашей вражде и ненависти, передавшейся нам от предков. Сначала мы ее безосновательно обвиняли в убийстве татар и с удовольствием несколько раз расстреливали. Мы упивались видом ее крови, а потом, чтобы убить ее общепринятым способом, вновь воскрешали, связывали ей руки и ноги, бросали на землю, отрезали ей сначала язык, голову, чтобы показать нашу ненависть к ее армянскому телу, вырезали сердце и внутренние органы и бросали собакам. После того как наша дикая ярость остывала и от бедной девочки не оставалось ни куска, мы начинали танцевать вокруг ее тела как дикари, взмахивая нашими деревянными мечами. Как только поблизости кто-то проходил, мы сразу поднимали на ноги Тамару с отсохшим от страха языком, хватали ее за руку и крутились по саду, распевая детские песенки. Она даже не думала жаловаться на нас, потому что потом мы ее дразнили бы стукачкой, предателем и грязной армянкой, и она бы лишилась нас. Сколько бы мы ни оскорбляли, унижали и перманентно убивали ее, она больше не могла жить без дружбы с нами. Спустя несколько лет Тамара рассказала мне о том, что Асад и Али принуждали ее к другим тайным играм.

— Что это за игра?

— Игра в насилие, игра в изнасилование армянки. Это происходилo в жаркие дни, когда все отдыхали или спали. В такие дни Али и Асад приходили за мной и насильно уводили к Чертовому дому в виноградной роще. Говорили, что с ними я не должна бояться Сатаны. Меня вели к инжирному дереву возле этого домика. Избивая, раздевали. Я стояла голой. Они заходили ко мне со спины и по очереди пытались овладеть мной. Повторяли по несколько раз. Они говорили мне, что поступают со мной так, потому что моя мать — армянка, и они меня наказывают…”

Дети — индикатор общества. Перед нами поведенческий архетип одной нации. Примечательно, что о своих детских проказах Банин повествует абсолютно ровным, бесстрастным тоном, не испытывая ни малейших угрызений совести по поводу своего поведения в детстве.

 

Банин умерла в 1992-м. Но за два года до смерти она, что называется, выкинула фортель, разразившись статьей под названием “Нагорный Карабах”, в которой настаивала на неделимости территории Азербайджана. Банин, которая всю жизнь избегала контактов с соотечественниками, на вопрос о национальной принадлежности отвечала крайне неопределенно (Бунин, например, искренне считал ее узбечкой) и в конце концов перешла в христианство, было по сути наплевать и на Азербайджан, и на Армению, и тем более на Нагорный Карабах. Старушка просто воспользовалась случаем засветиться на старости лет. Азербайджанцы, конечно же, купились, раструбив на весь мир о “великой” писательнице, которая была и осталась патриоткой своей дорогой страны. Одного не учли. Если б Банин действительно была патриоткой, она не написала бы “Кавказские дни”.