Братья и сестры, у нас гость…

Архив 201005/10/2010

В Ереване прошла III конференция, посвященная российским соотечественникам, проживающим в Армении. Их в стране всего около 15 тысяч. К сожалению, в период советского “великого переселения народов” часть их, как и многие-многие армяне, уехала из Армении в поисках лучшей жизни. На конференции обсуждались проблемы, важные как для всех граждан Армении, так и особо животрепещущие для наших русских сограждан. Русских граждан Армении беспокоит комплекс вопросов, связанных прежде всего с родным языком. Из 15 тысяч русских большинство молокане, проживающие в Армении с 30-40 годов XIX века. Они органично прижились на новой родине и завоевали репутацию трудолюбивых, скромных и неконфликтных людей.
Предлагаем отрывок из очерка “Армения. Молокане” недавно скончавшегося Петра ВАЙЛЯ, замечательного русского литератора и критика.

Русские молокане в Армении — это прошлое моей семьи. Я возил с собою фотографию своего прадеда Алексея Петровича Семенова и его жены Марии Ивановны, живших в Армении. Показывал молоканам, и они теплели, даже угрюмый фиолетовский пресвитер Николай Иванович Суковицын. Не настолько, правда, потеплел, чтобы сфотографироваться (молоканам не разрешено фотографироваться — прим.ред.). Но в собрание допустил, сказав: “Братья и сестры, у нас гость, Петр, его мать из наших”.
Мать моя действительно выросла в молоканской семье. Наш предок, тамбовский помещик Ивинский, увлекся идеями молокан, распустил крепостных, отказался от собственности и ушел в секту Семена Уклеина, сменив в его честь фамилию на Семенова. В 1830-1840 годы тамбовские молокане перебрались в Армению, как раз тогда занятую Россией. Там мой прадед жил в Еленовке — теперь это город Севан у одноименного озера. Оттуда его сын, мой дед Михаил, уехал в Туркмению, где родилась и выросла моя мать, но это уже другая история.
На обратной стороне прадедовской фотографии надпись: “На память родным в Асхабад, 8 августа 1894 года, Еленовка. Снято 3 октября 1889 года”. Пышнобородый прадед с молодецкими усами — в длинном сюртуке-сибирке, прабабка в платке и белом переднике. Чинные.
Молокане, возникшие в России во второй половине XVIII века, были чем-то вроде православного протестантства. Их самоназвание — духовные христиане. Слово “молокане”, которое посторонние возводят к тому, что эта секта употребляет в пост молоко, — из Первого послания апостола Петра: “Как новорожденные младенцы, возлюбите чистое словесное молоко”. Они сами без посредников-церковников читают и толкуют Писание. Общину возглавляет выборный пресвитер. Нет попов, нет церкви, нет икон, нет креста — как созданий не Божеских, а человеческих. Крест, к тому же — орудие врагов Христовых. Оттого молокане и не крестятся, и крестины называют “кстины”. Крещение водой отрицается — отсыл к словам Иоанна Предтечи: “Я крещу вас в воде в покаяние, но Идущий за мною… будет крестить вас Духом Святым и огнем”.
У молокан несколько толков, подвидов, и сейчас в движении преобладают радикальные прыгуны, сильно потеснившие так называемых постоянных, более умеренных. Прыгуны — оттого, что “входя в дух” (в молитвенный экстаз), подпрыгивают, воздевая руки, и произносят нечто на неведомом языке. Это я видел на собраниях в Фиолетове — о чем позже.
Зажиточность у молокан всегда считалась добродетелью, они невероятно трудолюбивы и добросовестны, законопослушны и миролюбивы (в Фиолетове помнят лишь одно убийство: несколько лет тому назад, в драке — умышленного же не было никогда). Наконец, они не пьют. Где еще есть компактно проживающие общины русских людей, триста лет непьющих? Моя мать, прошедшая фронт врачом-хирургом, умудрилась сохранить отвращение к алкоголю, отчего я много натерпелся в молодости.
Пресвитер прыгунов Николай Иванович — гладкий прямой пробор, глубоко посаженные внимательные глаза — считает, правда, что нынешние разболтались. “Как молодежь?” — “Да не очень. Балуются”. — “Попивают?” — “Да бывает”. — “А погуливают?” — “Да нет, даже пьяный к жене идет”. — “А как женятся? Родители договариваются?” — “Нет, родители только согласие дают, а так по любви”. По любви-то, может, и по любви, но без общины, без воли пресвитера здесь не делается ничего серьезного.
Без иерархии невозможна никакая организация. Молокане отвергли священников, храм, церковное устройство — однако взамен создалась другая, но тоже структура. Даже еще более жесткая, поскольку в обычном православии власть распределяется между разными уровнями, здесь же выстраивается та самая вертикаль, о которой мечтает российское руководство. Все — семейные, рабочие, общинные — дела совершается только с одобрения пресвитера. Инструмент давления, способ наказания — отказ в совершении обряда: брака или кстин — исключение из собрания. Алексей Ильич Новиков когда-то посмел фактически развестись с женой. Разводов здесь не признают. Как сказал нам Алексей Ильич: “Я у них получаюсь пролюбодей”. Он перешел к постоянным, на собрания ездит в Дилижан. Его 33-летний сын Паша не женат, мы спросили почему и услышали в ответ историю словно из каких-то старых книг. У Паши был пятилетний роман с местной девушкой, но ее не отдали за сына “пролюбодея”, она вышла за другого. И никто в селе за Пашу не выдаст.
Вообще молоканские нравы стали за последние десятилетия суровее. Это понятно: современная жизнь с ее доступными соблазнами грозит размыванием, разрушением старого уклада, и чтобы выжить, нужно обособляться еще более. Вот культурологическая коллизия: чем выше уровень цивилизованности, тем больше вероятность исчезновения; сохранение уникального человеческого вида связано с ужесточением своего и отторжением всего чужого.

Когда-то в Фиолетове был клуб, сейчас он пуст. В прежние времена молодежь ходила туда в кино и даже на танцы. Вот женился — все, с ерундой покончено. Теперь ходить некуда, да и порядки строже. Телевизоров не держат. Только у “пролюбодея” Новикова над крышей вызывающе торчит спутниковая тарелка. Его жена, мордовская молоканка Сара Абрамовна (ветхозаветные имена в ходу), смотрит по вечерам, кое-что нравится, не все: “Вот эту не люблю, Толстую из “Школы злословия”, такая важная”.
Мирского чтения почти не встретишь. Зато на столе в каждом доме прыгунов — непременно три раскрытые книги. Это не значит, что их читают ежедневно, но они лежат в полной готовности: Ветхий Завет, Новый Завет и “Дух и жизнь” — “Богодухновенные изречения Максима Гавриловича Рудометкина, Царя Духов и Вождя Сионского Народа Духовных Христиан Молокан Прыгунов. Написаны им в тяжких страданиях монастырских заточений Соловецком и Суздальском в период 1858-1877 годов”.
Три книги трактуются символически: Ветхий Завет — фундамент веры, Новый Завет — стены, Рудометкин — крыша. На молитвенном собрании прямо говорится — составная часть Троицы: “Отец, Сын и о том, что Максим Гаврилович Дух Святой в лице помазанника и страдальца нашего”.
Рукописи Рудометкина, которые он тайно передавал на волю из заточения в суздальском Спасо-Евфимиевом монастыре, семья Толмачевых в начале ХХ века вывезла в Лос-Анджелес, запекши их в хлеб. В порту Поти сказали при досмотре, что везут родной хлебушек в Штаты, таможенники и растрогались. Эти вот книги и читают. Правда, когда мы были гостях у 71-летнего Павла Ионовича Дьяконова, он вдруг открыл нижние ящики комода и показал нам книги — оставшиеся от детей, теперь взрослых, живущих в других краях. Нормальный пестрый набор: Дюма, Тургенев, Ирасек, “Айвенго”, “Сказания о титанах” Голосовкера, “Над пропастью во ржи”, “Дочь Монтесумы”.
Выражение детских лиц и впрямь беззаботное. Светловолосые и ясноглазые — здесь, в армянских горах, они кажутся пришельцами. Так оно исторически и есть — пришли, не смешались, не исчезли. Пройдут годы — эти девочки и мальчики потемнеют от ветра, солнца и забот, как их матери и отцы, но сейчас Максимишин поминутно толкает меня, восклицая: “Ты посмотри, какие лица!”
Пока он устраивает фотосессию в коридоре, директор Валерий Богданович Мирзабекян показывает мне школу.
Фиолетово, сплошь русское (на полторы тысячи всего одиннадцать армян: это они держат единственный магазин, в котором продается и спиртное), и отчасти соседнее Лермонтово со смешанным населением — подлинные этнографические заповедники. Только не искусственные, не музейные, а живые. Любая цивилизованная страна сюда слала бы ученых за учеными. Один только феномен трехсотлетнего непития стоит пристального изучения.
А язык! Таня, дочь Алексея Ильича, — Видала. Пячальный болтает с заглянувшей подругой: “Ты яво не видывала? — Зачем? — Ня знаю. Шумела яму, он ничаво. — Ну, ты мне такой, звонкани, чаво узнаешь”. (“Звонкануть” надо по мобильному — обычной телефонной связи тут нет.) “Помогаитя”, “вязет”, “текеть”, “надысь”, “в мыслях своих”, “пошел в собранию”. Но вдруг — “зять у меня люксусовый”. Записывать и записывать. Этим занимается, кажется, одна только Ирина Владимировна Долженко из академического Института археологии и этнографии в Ереване, лучший знаток молокан. Она любезно согласилась поехать с нами, чем бесценно помогла: молокане давно знают ее и уважают. Времени интересоваться здешним укладом, быть может, не так уж много: сколько продержатся в своей уникальности молокане — неизвестно. Потихоньку уезжают в Ереван, где ценятся их трудолюбие и честность. Я видел там объявление на стене: “Малаканская бригада: ремонт, уборка квортир и пр.”. В школе, точно, неважно учились. Молодежь ездит на заработки: больше всего в Краснодарский и Ставропольский края — там молокан столько, что возможно жить компактно среди своих. Ездят и в Тюмень, в Сургут, и в Восточную Сибирь — обычно на шесть месяцев. Вот Танин муж отправился куда-то на Амур. Все это, как правило, временно: кто уезжает насовсем — тот “затаптывает следы предков”. Но против времени не пойдешь — есть и те, кто затаптывает.
И главное, некогда зажиточные фиолетовские молокане на глазах у себя беднеют. Сократились побочные заработки. Прежде держали овец, сейчас некуда сбывать шерсть. Коров держат ради молока и мяса, для себя: молокане по-ветхозаветному не едят свинину. Скот гонят пастись в горы: туда-обратно 15-20 км в день. Так что коров в Фиолетове подковывают! Вырезают подковы из стального листа. Нечто подобное я видел в Исландии: стальные башмаки для коров — по той же причине горного рельефа.
Раньше почти в каждом доме были дачники-азербайджанцы: здесь высокогорье, летом прохладно. “Азербижане любили тут жить, за комнату платили 80 рублей в месяц”, — говорит Алексей Ильич. После карабахской войны об этом нет и речи.
При этом больше 60 человек в Фиолетове не берут пенсии, потому что это не заработанные деньги. Такие не принимают и гуманитарной помощи. По соседству от новиковского дома пашет впряженным в лошадь плугом Василий Федорович Шубин с дочерью Татьяной — он как раз из этих. Говорю: “Вы же всю жизнь платили налоги, значит, честно заработали пенсию”. Он, не прекращая пахать, отвечает: “Я это возложил на четырех дочерей, я их выкормил, пусть теперь меня кормят”.
Однако без дополнительного можно жить. Все труднее без основного — без капусты. На любом рынке Армении знают, что это такое — “малакани капуста”. Когда-то знали по всему Советскому Союзу. Капусту поставляли даже в Приморье. У каждого был свой участок рынка: Новиков, например, возил всегда в Астрахань. Теперь таможенные и пограничные поборы обессмысливают торговлю. Прежде семья могла сделать на капусте 25 тыс. рублей в год.
Два опытных работника способны нашинковать (здесь говорят — “нарезать”) тонну в день. В бочку из дуба или лиственницы закладывают 700-800 кг капусты, 40 кг моркови, соль. Большой объем — это очень важно. Придавливают 50-килограммовым гнетом. Через две-три недели — готово.
Для еды раскладывают по трехлитровым банкам — “баллонам”. Раньше пробовали добавлять яблоки, но вкус все-таки не тот, добавляют только морковку. Вкусно необычайно! Секрет молоканской капусты — она здесь сладкая.
Андрей Васильевич Королев, молодой, с длинной рыжей бородой, то и дело многозначительно взглядывая вверх, говорит: “Чем ближе к Арарату, тем все лучше. Коньяк, например, вот и капуста”.
Королев явно расположился ко мне, переходит на “ты”, что необычно для молокан, смотрит в раскрытый ворот рубахи: “Молодец, что креста не носишь, молодец, мне говорили, что у тебя мать из наших”. Торопливо просвещает: “Ты про Льва Толстого слыхал когда-нибудь? Ну вот, Лев Толстой был наместник царя, он и перевел Максима Гавриловича из Соловков в Суздаль. Он и книги писал, Толстой-то, ты поищи, почитай”.
Грустная историческая судьба. Молокан преследовали с самого возникновения в XVIII веке, потом в 1805-м либеральный Александр I подписал указ о свободе их вероисповедания, но уже при Николае I снова начались гонения. Переселение на Кавказ стало выходом для всех: власти заменили дорогостоящие военные гарнизоны поселениями трудолюбивых трезвых русских людей, церковь избавилась от смущающей умы и души секты, молокане обрели дом и свободу веры.
В Армении возникли Еленовка (Севан), Никитино (Фиолетово), Воскресенка (Лермонтово). Но тогдашний кавказский наместник князь Воронцов был последним представителем центральной власти, который покровительствовал молоканам. В 1857 году был арестован основоположник течения прыгунов Максим Гаврилович Рудометкин, скончавшийся в заточении в Суздале. Сейчас молокан в России не преследуют, но явно не любят, а армянские молокане России не нужны. Так и живут, сами по себе.
Сами по себе и умирают. Кладбище на холме, откуда захватывающий вид на хребет, у подножья которого лежит Фиолетово, — Памбакский со снежными вершинами на трехкилометровой высоте. Крестов нет и на могилах — на стояках трапециевидные железные, реже деревянные, ящички с дверцами, вроде почтовых: открываешь — там надпись: “Здесь покоится…”
Где покоятся мои прадед и дед — неизвестно. В 1930-е начали опускать уровень Севана, строить гидроэлектростанции, и русское село Еленовка неузнаваемо преобразилось в армянский город Севан — не найти, где похоронен Алексей Петрович Семенов. Тем более его сын Михаил Алексеевич: деда в те же 1930-е арестовали в Ашхабаде, а в каких местах расстреляли — неведомо. Впрочем, у молокан посещать могилы не принято, — умер и умер, не принято ухаживать за ними.
У них и свой календарь: справляют Пасху, но не празднуется Рождество. Отмечаются — каждую субботу и ветхозаветные Кущи и Судный день. А так-то праздники воскресенье: молитвенные собрания.
С разрешения пресвитера Николая Ивановича иду в молельный дом — одноэтажный, в три окна по фасаду. В сенях лавки и крючки для шапок и верхней одежды. В зале — стол для пресвитера, помощника и престольных: так называется ближайшее окружение пресвитера (по окончании собрания: “Престольные, останьтесь”). Ряды лавок, женщины отдельно. По стенам — вышитые полотенца треугольником и вензелем ДХ: “духовные христиане”. Одеты все празднично, нарядно — рубаха. Мужчины: выглаженные брюки, пиджак, часто жилет, обязательно навыпуск с тонкой подпояской. Женщины: белый платок, иногда с веточным узором, длинная юбка с тюлевым передником, чаще всего с кружевной оборкой.
После псалмов пресвитер говорит о грехах, и женщины, прикрывшись носовыми платками, рыдают в голос. Рыдания громкие, глаза сухие.
Во время пения двое мужчин и одна женщина выпрямляются и сначала легонько, потом сильнее, подпрыгивают на месте, плавно водя поднятыми над головой руками — как на рок-концертах. Это оно, “хождение в духе”. Таких “действенников” обычно не больше пяти-десяти процентов в собрании. Еще реже “пророки” — эти могут переходить на глоссолалию, на ангельские языки, способны провидеть будущее. Безусловный молоканский пророк в Армении сейчас только один — слепой Иван Иванович Иванов в Севане. В Фиолетове есть пророк но не для всех — Владимир Алексеевич Задоркин, из максимистов. Я был и у них в собрании. “Максимисты” — от имени Максима Рудометкина, но название удачное: они и максималисты тоже, еще радикальнее прыгунов.
Часа через три собрание заканчивается. На стол под полотенце — чтобы не видно было кто сколько — кладут деньги на общинные нужды. Кто-то из престольных объявляет: “Михаил Александрович Толмачев приглашает на дело”. Имеются в виду сегодняшние кстины. Дни рождения тут отмечать не принято. Именин нет: нет святцев. Так что остаются брак, поминки и кстины.
Идем по улице Центральной: их всего две — одна ведет в сторону кладбища, к дому Толмачевых — вторая — Погребальная тех самых, чьи предки спасли рукописи Рудометкина. Вдоль забора уже стоят 28 самоваров и 15 чугунов со сваренной в мясном бульоне домашней лапшой, которую накануне толмачевские женщины катали вместе с соседками.
В большой комнате семья становится на колени перед пресвитером, он простирает руку, нарекает ребенка, и после псалмов и песен все выходят на улицу: торжественная часть кстин состоялась, в доме накрывают к трапезе. По дороге заглядываю в другие помещения и вижу то же, что в других молоканских домах: высоченные кровати с тремя-четырьмя подушками одна на другой под тюлевым покрывалом. Постель многослойная: матрац, тюфяк с овечьей шерстью, пуховая перина, одеяло, сверху ковер. Без таких кроватей нельзя, но спят на других, эти — для благолепия.
Человек двести рассаживаются на лавках за длинными столами. Сначала вносят самовары, конфеты, сыр. Потом подается лапша в эмалированных тазиках — деревянными ложками. За сменой блюд. Едим по четверо-пятеро, из одного следит не присаживающийся хозяин, который вполголоса говорит куда-то назад: “Не управились еще”. Но вот: “Подровнялись” — и несут вареное мясо, которое принято есть руками. Всем розданы полотенца — утирать пот после чая и руки после мяса. Под конец — компот.
Беседуем с соседями по столу. Устроить кстины и поминки, объясняют они, сравнительно дешево, почти все свое. Дорого жениться. Там застолий — семь: магарыч, сватовство, проведывание невесты, сундук, курица, рубаха, свадьба. Если выдерживать уровень, встанет в тысячи полторы долларов, это не считая затрат на приданое. И ведь нет расходов на спиртное.
Нет, все-таки кажется, что не может быть таких мест, таких людей. В XXI веке немыслимо столь полное погружение куда-то в начало XIX столетия. Но ведь есть. Мы видели. А я так вообще — оттуда, как ни удивительно себе самому. На какой-то чудесной машине времени навестил ровесников прадеда.
Подготовила