“Бог дал мне именно то, о чем я всю жизнь его просил. Он сделал меня рядовым литератором”

Архив 201617/09/2016

Русскоязычный читающий мир отметил 75-летие Сергея Довлатова. В многочисленных публикациях часто используется штамп «исполнилось бы…» Исполнилось бы, если этого удивительного человека не унижали бы советские идеологи. Исполнилось бы, если его книги доходили бы до читателя. Исполнилось бы, если Довлатова оставили бы в покое. Но не случилось. Он умер в Нью-Йорке за год до распада СССР.

Он стал известен как незаурядный писатель именно в Америке, где его проза получила широкое признание. Благо читающей публики разных волн эмиграции там было много. Они понимали и любили его. Советским же чиновникам от культуры Довлатов не был понятен по определению да и не был нужен наблюдательный, ершистый писатель.

Его первое произведение – «Заповедник» — появилось на родине спустя несколько дней после смерти автора. С тех пор его издают на русском и в переводе повсюду и взахлеб читают. И совсем не случайно: очень симпатичны книги Довлатова, написанные, по его собственному определению, в жанре «живой псевдодокументалистики». Если вдуматься, так оно и есть. Живо, рельефно, цепко. К тому же, что бы он ни писал, он изображал жизнь и людей. Честно рассказывал о себе и своем времени. Простым, ясным, без кудрявостей, языком. (Кстати, он считал, что в одном предложении не должно быть даже двух слов, начинающихся с той же буквы. Трудная задача…)

В связи с юбилеем возник некий ветер провинциальных споров о том, кто же он, Сергей Довлатов, по происхождению? Смешные разговоры. Евреи национальность определяют по матери, армяне – по отцу. Так что он – фифти-фифти. Талантливый писатель, пишущий по-русски. Многим нашим соотечественникам трудно понять, что Айвазовский – армянин чистых кровей – является русским художником. Так же как Сароян – совершенный армянин – американский. На своем происхождении Довлатов не зацикливался, единственное, что он хотел, — быть писателем.

“У меня никогда не было ощущения, что я принадлежу к какой-то национальности. Я не говорю по-армянски. С другой стороны, по-еврейски я тоже не говорю, в еврейской среде не чувствую себя своим.

И до последнего времени на беды армян смотрел как на беды в жизни любого другого народа — индийского, китайского…”, — сказал Довлатов в одном из интервью.

По его словам, все изменила встреча с писателем Грантом Матевосяном. “Он на меня совсем не похож — он настоящий армянин, с ума сходит от того, что делается у него на родине. Он такой застенчивый, искренний, добрый, абсолютно ангелоподобный человек, что, подружившись с ним, я стал смотреть как бы его глазами… Вот так, через любовь к нему, у меня появились какие-то армянские чувства”, — признался Довлатов.

Сегодняшние дурацкие «рассуждения» о национальности Довлатова – прямое отражение волны гнева армянских квасных патриотов,

поднявшейся после публикации в 1968 году во всесоюзном «Крокодиле» раннего рассказа «Когда-то мы жили в горах». В редакцию рванул поток возмущенных писем «настоящих» армян. Целый мешок. Люди никак не смогли отличить юмористический рассказ, то есть литературу от этнографического очерка. Все это поросло быльем и осталось лишь забавным фактом в жизни писателя. А сам писатель Сергей Довлатов остался в литературе как один из самых остроумных и, конечно же, читаемых среди русскоязычных авторов современности. По обе стороны океана, разделившего жизнь замечательного человека. А вот проза, созданная им, осталась цельным явлением, прозой едкой, полной иронии, но при этом трогательной и цепляющей за душу.

Сергей Довлатов умер более четверти века назад, но остается жить не только в своих произведениях, но и в многочисленных воспоминаниях знавших его людей. Воспоминаниях добрых и правдивых, каким был и он сам. Ниже публикуем отрывок из автобиографической книги Довлатова «Наши» — знаменитый «Абанамат», где он рассказывает о своем деде, — без «Абанамата» никак не обойтись. Кроме этого воспоминания одного из ближайших друзей писателя – Петра Вайля, о его встрече с дочкой Довлатова – Катей.

АБАНАМАТ!

Дед по материнской линии отличался весьма суровым нравом. Даже на Кавказе его считали вспыльчивым человеком. Жена и дети трепетали от его взгляда.

Если что-то раздражало деда, он хмурил брови и низким голосом восклицал:

— АБАНАМАТ!

Это таинственное слово буквально парализовало окружающих. Внушало им мистический ужас.

— АБАНАМАТ! — восклицал дед.

И в доме наступала полнейшая тишина.

Значения этого слова мать так и не уяснила. Я тоже долго не понимал, что это слово означает. А когда поступил в университет, то неожиданно догадался. Матери же объяснять не стал. Зачем?.. Мне кажется, тяжелый характер деда был результатом своеобразного воспитания. Отец-крестьянин бил его в детстве поленом. Раз опустил на бадье в заброшенный колодец. Продержал его в колодце около двух часов. Затем опустил туда же кусок сыра и полбутылки напареули. И лишь час спустя вытащил деда, мокрого и пьяного… Может быть, поэтому дед вырос таким суровым и раздражительным.

Был он высок, элегантен и горд. Работал приказчиком в магазине готовой одежды Эпштейна. А в преклонные годы был совладельцем этого магазина. Повторяю, он был красив. Напротив его дома жили многочисленные князья Чикваидзе. Когда дед переходил улицу, молоденькие Этери, Нана и Галатея Чикваидзе выглядывали из окон. Вся семья ему беспрекословно подчинялась.

Он же — никому. Включая небесные силы. Один из поединков моего деда с Богом закончился вничью. В Тифлисе ожидали землетрясения. Уже тогда существовали метеорологические центры. Кроме того, имелись разнообразные народные приметы. Священники ходили по домам и оповещали население. Жители Тифлиса покинули свои квартиры, захватив ценные вещи. Многие вообще ушли из города. Оставшиеся жгли костры на площадях. В богатых кварталах спокойно орудовали грабители. Уносили мебель, посуду, дрова. И лишь в одном из домов Тбилиси горел яркий свет. Точнее, в одной из комнат этого дома. А именно в кабинете моего деда. Он не захотел покидать свое жилище. Родственники пытались увещевать его, но безрезультатно.

— Ты погибнешь, Степан! — говорили они.

Дед недовольно хмурился, затем угрюмо и торжественно произносил:

— К-а-а-кэм!..

(Что переводится, уж извините, “какал я на вас!”)

Бабка увела детей на пустырь. Они унесли из дома все необходимое, захватили собаку и попугая. Землетрясение началось под утро. Первый же толчок разрушил водонапорную башню. В течение десяти минут рухнули сотни зданий. Над городом стояли клубы розовой от солнца пыли. Наконец толчки прекратились. Бабка устремилась домой, на Ольгинскую. Улица была загромождена дымящимися обломками. Кругом рыдали женщины, лаяли собаки. В бледном утреннем небе тревожно кружились галки. Нашего дома больше не существовало. Вместо него бабка увидела запорошенную пылью груду кирпичей и досок. Посреди руин сидел в глубоком кресле мой дед. Он дремал. На коленях его лежала газета. У ног стояла бутылка вина.

— Степан, — вскричала бабка. — Господь покарал нас за грехи! Он разрушил наш дом!..

Дед открыл глаза, посмотрел на часы и, хлопнув в ладоши, скомандовал:

— Завтракать!

— Господь оставил нас без крова! — причитала бабка.

— Э-э, — сказал мой дед.

Затем пересчитал детей.

— Что мы будем делать, Степан? Кто приютит нас?!

Дед рассердился:

— Господь лишил нас крова, — сказал он, — ты лишаешь пищи… А приютит нас Беглар Фомич. Я крестил двух его сыновей. Старший из них вырос бандитом… Беглар Фомич — хороший человек. Жаль, что он разбавляет вино…

— Господь милостив, — тихо произнесла бабка.

Дед нахмурился. Сдвинул брови. Затем наставительно и раздельно выговорил:

— Это не так. Зато милостив Беглар. Жаль, что он разбавляет напареули.

— Господь вновь покарает тебя, Степан! — испугалась бабка.

— К-а-а-кэм! — ответил дед…

К старости его характер окончательно испортился. Он не расставался с увесистой палкой. Родственники перестали звать его в гости — он всех унижал. Он грубил даже тем, кто был старше его, — явление на Востоке редчайшее. От его взгляда из рук женщин падали тарелки. Последние годы дед уже не вставал. Сидел в глубоком кресле у окна. Если кто-то проходил мимо, дед выкрикивал: “Прочь, ворюга!” Сжимая при этом бронзовый набалдашник трости.

Вокруг деда наметилась опасная зона радиусом полтора метра. Такова была длина его палки… Я часто стараюсь понять, отчего мой дед был таким угрюмым? Что сделало его мизантропом?.. Человек он был зажиточный. Обладал представительной внешностью и крепким здоровьем. Имел четверых детей и любящую верную жену. Возможно, его не устраивало мироздание как таковое? Полностью или в деталях? Например, смена времен года? Нерушимая очередность жизни и смерти? Земное притяжение? Контрадикция моря и суши? Не знаю… Умер мой дед при страшных обстоятельствах. Второй его поединок с Богом закончился трагически. Десять лет он просидел в глубоком кресле. В последние годы уже не хватался за трость. Только хмурился… (О, если бы взгляд мог служить техническим орудием!..)

Дед стал особенностью пейзажа. Значительной и эффектной деталью местной архитектуры. Иногда на его плечи садились грачи… В конце нашей улицы за рынком был глубокий овраг. На дне его пенился ручей, огибая серые мрачные валуны. Там же белели кости загубленных лошадей. Валялись обломки телег. Детям не разрешалось приближаться к оврагу. Жены говорили пьяным мужьям, вернувшимся на заре:

— Слава богу! Я думала, ты угодил в овраг…

Однажды летним утром мой дед неожиданно встал. Встал и твердой походкой ушел из дому. Когда дед переходил улицу, замужние толстухи Этери, Нана и Галатея Чикваидзе выглядывали из окон. Высокий и прямой, он направился к рынку. Если с ним здоровались, не реагировал. Дома его исчезновение заметили не сразу. Как не сразу заметили бы исчезновение тополя, камня, ручья… Дед стал на краю обрыва. Отбросил трость. Поднял руки. Затем шагнул вперед. Его не стало.

Через несколько минут прибежала бабка. За ней — соседи. Они громко кричали и плакали. Лишь к вечеру их рыдания стихли. И тогда сквозь неумолкающий шум ручья, огибавшего мрачные валуны, донеслось презрительное и грозное:

— К-А-А-КЭМ! АБАНАМАТ!..

 

ПЕТР ВАЙЛЬ.

ДОЧКА ДОВЛАТОВА

Катя приехала в Прагу, и мы назначили встречу у памятника святому Вацлаву, как все в городе. Здесь называется – «у коня». Катя – стройная, высокая, особенно на этих котурнах. Волосы остригла короче, чем всегда носила – непривычно. Каждый раз прикидываешь – больше похоже на отца? Больше. Нормально – возраст. Хотя у нее разрез глаз продолговатый – от красавицы-матери. Все остальное – Довлатов: губы, мимика, жесты. Особенно вдруг один жест, непонятно откуда взявшийся.

У Довлатова было плохо с зубами, как почти у каждого российского жителя к сорока. В Нью-Йорке он вставил что надо, без вульгарной белоснежности, естественная слоновая кость. Но до того стеснялся широко раскрывать рот и смеялся, прикрываясь ладошкой. Откуда у Кати – с зубами все в порядке – эта временная довлатовская манера: улыбаться или хихикать, поднося ладошку ко рту?

Довлатов редко смеялся откровенно, не помню, чтоб хохотал – чаще именно хихикал. Я как-то показал ему страницу из «Подростка» Достоевского о том, что смех – самый верный показатель человеческой натуры, он даже надулся, зная за собой такую манеру смеяться. В нем это было – злорадство, что ли: не конкретно, а вообще по поводу несовершенства венца творения.

Катю я знаю с ее двенадцати: с Леной и с ней познакомился за год до приезда Сергея в Штаты. Последний раз мы с Катей виделись года два назад в Петербурге, на довлатовской конференции, когда она задавала мне десятки вопросов об отце. А потом вдруг очутилась в Лондоне, где изучает русскую литературу: папа тоже в программе. Какой-то диковинной широкой параболой закинуло ее, уже взрослую, в словесность, ради которой жил ее отец. Помню стандартное эмигрантское отчаяние Довлатова: «Она же ничего не читает! пусть бы не по-русски, но ведь вообще ничего! Я тут из кухни полчаса слушал, как ее компания общается у телевизора. You like it? – Yes I like it. – You sure? – Yes I’m sure. И так полчаса, представляешь?».

Время от времени по электронной почте мне приходит послание от Кати: срочно расскажи что-нибудь о Венедикте Ерофееве, чего нет в книжках, у меня завтра зачет. Катин компьютер без русификатора, и zachiot выглядит еще тревожнее.

В нашей пражской квартире мы в восемь рук готовили японский обед: мы с женой и Катя с кузиной Юлей, дочкой легендарного «старшего брата», Бориса Довлатова, которого я так никогда и не видел. Борис умер от того же, что Сергей, в тот же год, только чуть позже. Главное – не пересушить рис для суши. «А ведь, правда, папе было все равно, что есть?» Точно. Проголодавшись, он плотоядно мечтал об «утопающей в жире яичнице» – это предел. Не то чтобы классический русский комплекс превосходства верха над низом. Верхом была одна лишь литература. Куда ниже размещался джаз, еще ниже кино. Все прочее лежало на дне вместе с кулинарией – театр, живопись, классическая музыка.

Одной из любимейших книг Довлатова был джойсовский «Портрет художника в юности» – о том, как последовательно и свирепо освобождается герой от всех своих общественных, нравственных, эстетических ролей, оставляя только себя-писателя. «Как капустные листы с кочерыжки», – говорил Довлатов. Такого самоотречения ему дано не было, но идеал сохранялся.

Довлатов хотел быть писателем и только писателем, для того и двигался из Питера в Таллин и дальше в Штаты, и стал писателем, причем настолько, что за годы, которые прошли с 24 августа 1990 года, окончательно превратился в понятие, в памятник, в иероглиф культуры. Я замечаю, что натренировался бойко отвечать на вопрос: мол, правда ли то, что обо мне написал Довлатов? Говорю, что неправда, но с этой неправдой полностью согласен. Это уже отношение к классику, а монумент и человек – обратно пропорциональны. Вот разве что выйдешь «к коню» и увидишь, как довлатовская дочка Катя улыбается и вдруг прикрывает рот ладошкой.

 

ОТДЕЛЬНЫЕ МЫСЛИ ДОВЛАТОВА

 

О выборе

Выбирая между дураком и негодяем, поневоле задумаешься. Задумаешься и предпочтешь негодяя. В поступках негодяя есть своеобразный эгоистический резон. Есть корыстная и низменная логика. Наличествует здравый смысл. Его деяния предсказуемы. То есть с негодяем можно и нужно бороться… С дураком всё иначе. Его действия непредсказуемы, сумбурны, алогичны. Дураки обитают в туманном, клубящемся хаосе. Они не подлежат законам гравитации. У них своя биология, своя арифметика. Им всё нипочем. Они бессмертны…

 

О ремонте

Я не буду менять линолеум. Я передумал, ибо мир обречен.

 

О гостеприимстве

Хорошо идти, когда зовут. Ужасно – когда не зовут. Однако лучше всего, когда зовут, а ты не идешь.

 

О семейных ценностях

Семья – это если по звуку угадываешь, кто именно моется в душе.

 

О вере

У Бога добавки не просят.

 

О домашних животных

И вообще, чем провинились тараканы? Может, таракан вас когда-нибудь укусил? Или оскорбил ваше национальное достоинство? Ведь нет же… Таракан безобиден и по-своему элегантен. В нем есть стремительная пластика маленького гоночного автомобиля. Таракан не в пример комару – молчалив. Кто слышал, чтобы таракан повысил голос? Таракан знает свое место и редко покидает кухню. Таракан не пахнет. Наоборот, борцы с тараканами оскверняют жилище гнусным запахом химикатов. Мне кажется, всего этого достаточно, чтобы примириться с тараканами.

 

О деньгах

Вообще я уверен, что нищета и богатство – качества прирожденные. Такие же, например, как цвет волос или, допустим, музыкальный слух. Один рождается нищим, другой – богатым. И деньги тут фактически ни при чем. Можно быть нищим с деньгами. И – соответственно – принцем без единой копейки.

 

Об одиночестве

Чего другого, а вот одиночества хватает. Деньги, скажем, у меня быстро кончаются, одиночество — никогда…

 

О женщинах

Завистники считают, что женщин привлекают в богачах их деньги. Или то, что можно на эти деньги приобрести. Раньше и я так думал, но затем убедился, что это ложь. Не деньги привлекают женщин. Не автомобили и драгоценности. Не рестораны и дорогая одежда. Не могущество, богатство и элегантность. А то, что сделало человека могущественным, богатым и элегантным. Сила, которой наделены одни и полностью лишены другие.

 

О мужчинах

Нет большей трагедии для мужчины, чем полное отсутствие характера.

 

О комплексах

Комплексы есть у всех нормальных людей, их нет только у дегенератов и лыжников.

 

О юморе

Юмор – украшение нации… Пока мы способны шутить, мы остаемся великим народом!

 

О мужестве

Истинное мужество состоит в том, чтобы любить жизнь, зная о ней всю правду.

 

О родине

Родина – это мы сами. Наши первые игрушки. Перешитые курточки старших братьев. Бутерброды, завернутые в газету. Девочки в строгих коричневых юбках. Мелочь из отцовского кармана. Экзамены, шпаргалки… Нелепые, ужасающие стихи… Мысли о самоубийстве… Стакан “Агдама” в подворотне… Армейская махорка… Дочка, варежки, рейтузы, подвернувшийся задник крошечного ботинка… Косо перечеркнутые строки… Рукописи, милиция, ОВИР… Все, что с нами было, – родина. И все, что было, – останется навсегда…

 

О жизни

Непоправима только смерть.

 

ЭПИЗОДЫ ИЗ ЖИЗНИ ПИСАТЕЛЯ

Однажды меня приняли за Куприна. Дело было так. Выпил я лишнего. Сел тем не менее в автобус. Еду по делам. Рядом сидела девушка. И вот я заговорил с ней. Просто чтобы уберечься от распада. И тут автобус наш минует ресторан “Приморский”, бывший “Чванова”. Я сказал:

— Любимый ресторан Куприна! Девушка отодвинулась и говорит:

— Оно и видно, молодой человек. Оно и видно.

***

В молодости Битов держался агрессивно. Особенно в нетрезвом состоянии. И как-то раз он ударил поэта Вознесенского. Это был уже не первый случай такого рода. Битова привлекли к товарищескому суду. Плохи были его дела. И тогда Битов произнес речь. Он сказал:

— Выслушайте меня и примите объективное решение. Только сначала выслушайте, как было дело. Я расскажу, как это случилось, и тогда вы поймете меня. А следовательно — простите. Потому что я не виноват. И сейчас это всем будет ясно. Главное, выслушайте, как было дело.

— Ну, и как было дело? — поинтересовались судьи.

— Дело было так. Захожу в “Континенталь”. Стоит Андрей Вознесенский. А теперь ответьте, — воскликнул Битов, — мог ли я не дать ему по физиономии?!

 

***

Романс Сергея Вольфа:

“Я ехала в Детгиз, я думала — аванс…”

Вольф говорит:

— Недавно прочел “Технологию секса”. Плохая книга. Без юмора.

— Что значит — без юмора? При чем тут юмор?

— Сам посуди. Открываю первую страницу, написано — “Введение”. Разве так можно?

***

Молодого Евтушенко представили Ахматовой. Евтушенко был в модном свитере и заграничном пиджаке. В нагрудном кармане поблескивала авторучка. Ахматова спросила:

— А где Ваша зубная щетка?

***

Степень моей литературной известности такова, что, когда меня знают, я удивляюсь. И когда меня не знают, я тоже удивляюсь. Так что удивление с моей физиономии не сходит никогда.

***

Рассказывали мне такую историю. Приехал в Лодзь советский министр Громыко. Организовали ему пышную встречу. Пригласили местную интеллигенцию. В том числе знаменитого писателя Ежи Ружевича. Шел грандиозный банкет под открытым небом. Произносились верноподданические здравицы и тосты. Торжествовала идея польско-советской дружбы. Громыко выпил сливовицы. Раскраснелся. Наклонился к случайно подвернувшемуся Ружевичу и говорит:

— Где бы тут, извиняюсь, по-маленькому?

— Вам? — переспросил Ружевич. Затем он поднялся, вытянулся и громогласно крикнул:

— Вам? Везде!

***

Помню, раздобыл я книгу Бродского 64-го года. Уплатил как за библиографическую редкость приличные деньги. Долларов, если не ошибаюсь, пятьдесят. Сообщил об этом Иосифу. Слышу:

— А у меня такого сборника нет.

Я говорю:

— Хотите, подарю вам?

Иосиф удивился:

— Что же я с ним буду делать? Читать?!

***

Бахчанян предложил название для юмористического раздела в газете: “Архипелаг Гуд Лак!”

***

Вайль и Генис ехали сабвеем. Проезжали опасный, чудовищный Гарлем. Оба были сильно выпившие. На полу стояла бутылка виски. Генис курил. Вайль огляделся и говорит:

— Сашка, обрати внимание! Мы здесь страшнее всех!

***

Якобсон был веселым человеком. Однако не слишком добрым. Об этом говорит история с Набоковым. Набоков добивался профессорского места в Гарварде. Все члены ученого совета были — за. Один Якобсон был — против. Но он был председателем совета. Его слово было решающим. Наконец коллеги сказали:

— Мы должны пригласить Набокова. Ведь он большой писатель.

— Ну и что? — удивился Якобсон. — Слон тоже большое животное. Мы же не предлагаем ему возглавить кафедру зоологии!

 

***

Какой-то американский литературный клуб пригласил Андрея Вознесенского. Тот читал стихи. Затем говорил о перестройке. Предваряя чуть ли не каждое стихотворение, указывал: “Тут упоминается мой друг Аллен Гинзберг, который присутствует в этом зале!” Или: “Тут упоминается Артур Миллер, который здесь присутствует!” Или: “Тут упоминается Норман Мейлер, который сидит в задних рядах!” Кончились стихи. Начался серьезный политический разговор. Вознесенский предложил — спрашивайте. Задавайте вопросы. Все молчат. Вопросов не задают. Тот снова предлагает — задавайте вопросы. Тишина. Наконец поднимается бледный американский юноша. Вознесенский с готовностью к нему поворачивается:

— Прошу вас. Задавайте любые, самые острые вопросы. Я вам отвечу честно, смело и подробно. Юноша поправил очки и тихо спросил:

— Простите, где именно сидит Норман Мейлер?

***

Приехал из Германии Войнович. Поселился в гостинице на Бродвее. Понадобилось ему сделать копии. Зашли они с женой в специальную контору. Протянули копировщику несколько страниц. Тот спрашивает:

— Ван оф ич? (Каждую по одной?) Войнович говорит жене:

— Ирка, ты слышала? Он спросил: “Войнович?” Он меня узнал! Ты представляешь? Вот это популярность!

***

Вышел я из больницы. Вроде бы поправился. Но врачи запретили мне пить и курить. А также настоятельно рекомендовали ограничивать себя в пище. Я пожаловался на все это одному знакомому. В конце говорю:

— Что мне в жизни еще остается? Только книжки читать?!

Знакомый отвечает:

— Ну, это пока зрение хорошее…

***

Когда мы что-то смутно ощущаем, писать вроде бы рановато. А когда нам все ясно, остается только молчать. Так что нет для литературы подходящего момента. Она всегда некстати.

***

Бог дал мне именно то, о чем я всю жизнь его просил. Он сделал меня рядовым литератором. Став им, я убедился, что претендую на большее. Но было поздно. У Бога добавки не просят.

На снимках: похороны в Нью-Йорке на кладбище «Маунт Хеброн»; на пороге дома в Нью-Йорке; с Иосифом Бродским.

 

Подготовил