Блокнот как лучшая повязка на душевные раны

Архив 200924/11/2009

Для Зория БАЛАЯНА, экипажа и в конечном итоге для читателей кругосветных репортажей произошло важное событие: найден и передан начальнику экспедиции заветный толстый блокнот! Для пишущего человека — лучшая повязка на душевные раны…
Мне не раз советовали бросить эту архаичную пишущую машинку и перейти на компьютер. Так ведь дело у меня не только связано с ностальгией и преданностью одной машинке, но целой триаде. Перо, записная книжка, машинка. Как бы я ни хорохорился, но и с ними бывают проблемы. Легче, конечно, с ручкой. Сразу покупаю штук сто и рассовываю их по разным местам. А вот машинка частенько выходит из строя. В продаже их уже нет. Зато на борту у нас есть мастер на все руки — это кок (ах, если бы он готовил еду так же, как мастерит). На всякий случай у меня на борту целых пять штук этих машинок. А вот с записными книжками одна драма. Они имеют обыкновение теряться. На сей раз произошло нечто ужасное. Я потерял не просто записную книжку, а целую книгу. Страниц этак триста-четыреста.
На “Киликии” меня вполне устраивали крохотные блокноты. Ибо мы выходили на берег очень часто — в шестидесяти трех портах. И записную книжку держал в кармане. А сейчас, скажем, пересекая Атлантику, мы остановились лишь на Барбадосе. Многие встречи, о которых я писал, проходили на борту. И вот на следующий день после Сан-Диего, где задержались на целых десять дней из-за одной воинственной крысы, я вдруг обнаружил, что заветного блокнота нет. Толстый блокнот объемом с Библию. Бог мой, ведь она была исписана вся. Бедное сердце. В таких случаях оно начинает поносить меня за рассеянность и расхлябанность, за то, что я растяпа с дырявой памятью. Первое, что я сделал, это подключил память, которая как раз редко меня подводит. Закрутилась кинолента в обратную сторону и вернула меня прямо в гостиницу яхт-клуба Сан-Диего, где нас разместили, чтобы крыса спокойно подставила свою шейку к пружинке мышеловки. Вспомнил, что перед самым отплытием ребята пришли ко мне в номер, чтобы помочь с вещами. Вроде бы, съезжая, хором осмотрели все углы крохотной комнаты. И все же я был уверен, что записная книжка могла быть только там. Взял да позвонил вездесущему Ваге Карапетяну, который нашел нужные слова, пытаясь утешить меня. Не прошло и полдня, как Ваге позвонил на борт, сказав буквально следующее: “Я же говорил, что все будет в порядке. Твое счастье: блокнот был в номере. Но раньше, чем в Бразилии, вы не получите его”.
Вряд ли Ваге знал, что позвонил в разгар шторма, когда вообще неуместно говорить о счастье. Но я-то хорошо знаю, что счастье — штука относительная.
Генконсул доставил на борт толстый конверт в бразильский порт Белен. Я прижал блокнот к груди, обещав, что теперь буду беречь его как зеницу ока. Начал перелистывать страницу за страницей, осязаемо слыша голоса, видя лица людей. Перед глазами проходили сюжеты, имена, исповеди, диалоги, этюды, описания лиц, природы, берегов, волн, городов, явлений и особенно быта на судне. И вот благодаря Ваге Карапетяну я вновь возвращаюсь к рубрике “Ретроспектива”.
…Это было еще в испанской Валенсии перед стартом “Армении”. Мне позвонил мужчина и с ходу выпалил: “А вы знаете, что благодаря вам моя судьба круто изменилась…” И представился — Артур Гукасян. Конечно, интригой своей он попал в точку. Я пригласил его на борт яхты. Он пришел не один. С женой Карине. Не с пустыми руками. Принесли экипажу… обед. И вот за обеденным столом он рассказал о том, как в 1988 году, в разгар карабахского движения, встретил меня в редакции “Литературной Армении” и предложил свои услуги, как он сказал, в борьбе за Карабах. Я не раздумывая предложил ему немедленно отправиться в Арцах, обещав, что тотчас же его устроят учителем в одной из сельских школ. Такая у нас уже была договоренность с ребятами из карабахского подполья. Артур ничуть не удивился и ответил: “Хоть сейчас”. И ведь поехал. Через час он был назначен учителем русского языка и литературы в селе Сейдишен. Время от времени до меня доходили слухи, что мой подопечный энергично общается с активистами карабахского движения. Выступает на митингах. Пишет статьи в местной газете. Вскоре оказался в черном списке коменданта-палача генерала Сафонова. Через два года женился, как он говорит, на полукровке. У Карине отец — армянин, мать — гречанка. Между прочим, Карине (девичья фамилия Саргсян) в Раздане целых восемь лет училась в одном классе с нынешним министром иностранных дел Армении Эдвардом Налбандяном. Но это так, кстати. И, когда тучи сгустились над головой, Артур вспомнил, что теща родом из Греции.
Вот они и отправились в Афины. Сотрудничал там в газете “Нор Ашхар”, посылал информацию для “Айлура”. Переехали в Валенсию, где Артур стал членом Союза журналистов, членом Международного клуба прессы (за публикации об Армении). Пишет статьи на испанском. Переводит с испанского на русский и армянский. Словом, содержит семью. Две дочери. Трудится день и ночь. По ночам он вот уже несколько лет работает над книгой о великих соотечественниках. Регулярно посылает по электронной почте нам на “Армению” разного рода информации. Вот, пожалуй, и все…
…Кстати, об информации. С первого дня старта “Армении” и по сей день регулярно звонит нам на борт один хороший человек из Еревана. Напомню, что этот добрый человек частенько звонил и на борт “Киликии”. Но сейчас такое впечатление, что он просто находится на вахте. Его отца в свое время знала вся Армения, знали и в России. Дружил с Максимом Горьким. Звали отца Тиграном Ахумяном. А вот добрый человек — это мой давнишний друг Семен Тигранович Ахумян. По материнской линии — из рода карабахских меликов Юзбашевых. Так вот, Семен Ахумян и его жена, Дора, которую я исключительно называю сестрой, регулярно озвучивают нам обзор печати. При этом каждый раз в конце непременно напоминают, что с трепетом ждут весь экипаж на овеянный легендами ахумяновский борщ.
…Портрет. Спору нет, это очень важный жанр вообще и для меня в частности. Все-таки экипаж, да еще экипаж судна, прошедшего уже длину экватора по абсолютно “нестандартному” маршруту, — это не просто коллектив, это нечто другое. Я не смею кого-либо выделить, если даже для этого есть все основания. Честно говоря, я так хорошо изучил всех ребят, что боязно подчас писать одну лишь правду и ничего, кроме правды. Помнится, на “Киликии” я как-то в шутку бросил: “Ребята, ведите себя хорошо, а то я буду писать о вас правду”. А что, собственно, такое в данном контексте эта самая правда? Неужто это значит — брать на себя некое право раскрыть полностью образ, подвергая скрупулезному анализу все хорошее и все плохое. А судьи кто? Нет уж! Извольте. Прежде надо самому в зеркало поглядеть и выложить всю правду о себе. Я выискиваю лишь лучшие и чистые черты характера и души. Итак, будем считать, что я уже начал писать об Арике. Об Армене Назаряне. Теперь уже можно ничего не добавлять. Ибо о негативе, которого у него навалом, обязан молчать, позитива у него еще больше. Нет, все не так. В нем, в Арике, есть самое важное — это честность и преданность делу. Хозяин слова. Старается не замечать в чужих глазах пылинки, примириться с неизбежным. Даже к выпивке относится трезво. Старается не бравировать мужеством и смелостью и быть при этом мужественным и смелым без всякой показухи. Он может не любить человека, но никогда не обнародует свои чувства. Я не раз подчеркивал, что он дедушка армянского детского парусного спорта (парусная доска), аквалангист. Пловец-стайер. Ученый. В конце концов, был директором научного института лазерной физики (как-то научно и развернуто называется, но суть именно лазерная физика). Друг. Я с ним смело пошел бы в разведку.
P.S. Это единственный репортаж, который набрал не Армен Назарян. Текст повез в Сан-Паулу генконсул Армении Валерий Мкртумян. А набрал первый секретарь консульства Артур Арутюнян.
“Армения”
Атлантический океан