Безработный убийца Кирова отоваривался в Торгсине…

Архив 201008/04/2010

27 марта 1886 года родился Сергей Миронович Киров, он же Костриков
Громкое дело об убийстве Сергея Мироновича Кирова не рассекречено и по сей день. Почему? Ответ на этот вопрос искал ныне покойный журналист Эд. Поляновский. После себя он оставил собственное расследование по убийству Кирова, отрывки из которого публикуют “Известия” (03.04.2010 г).

Следствие по убийству Кирова вело НКВД. Все тома многотомного “дела” формировались в декабре 1934 — марте 1935 гг. Ныне все документы хранятся в Центральном архиве ФСБ, по-прежнему засекречены. Но историк доктор исторических наук Юрий Жуков сумел ознакомиться с секретными документами, любезно предоставленными… кем? Можно догадаться… Заметим, свою известность он приобрел исследованиями о тайнах Кремля в 1938-1953 годах.
А теперь к документам…
Из показаний Николаева 3 декабря: “Выйдя из уборной, я увидел, что навстречу мне, по правой стороне коридора, идет С.М. Киров на расстоянии от меня 15-20 шагов. Я остановился и отвернулся к нему задом, так что, когда он прошел мимо меня, я смотрел ему вслед в спину. Пропустив Кирова от себя шагов на 10-15… я пошел за Кировым вслед, постепенно нагоняя его. Когда Киров завернул за угол налево к своему кабинету, расположение которого мне было хорошо известно, …я побежал шагов за пять, вынув наган на бегу из кармана, навел дуло на голову Кирова и сделал один выстрел в затылок. Киров мгновенно упал лицом вниз. Я повернул назад, чтобы предотвратить нападение на себя сзади, взвел курок и сделал выстрел, имея намерение попасть себе в висок. В момент взвода курка из кабинета напротив вышел человек в форме ГПУ, и я поторопился выстрелить в себя…”
Николаева допросили в тот же день, но поздно вечером. Долгие часы он оставался в шоке. В Управление НКВД вызвали врачей. Они и составили медицинский акт: “…На вопросы не отвечает, временами стонет и кричит”. Николаева положили на носилки и в санитарной машине доставили во 2-ю городскую психиатрическую больницу. Пациент, как отметили медики, “в состоянии истерического припадка”.

Вопреки законам детективного жанра сразу скажем о главной и, по Жукову, единственно верной версии убийства. Лишь к одиннадцати вечера Николаева привели в чувство и приступили к допросу. На вопрос о соучастниках Николаев ответил: “Категорически утверждаю, что никаких участников …у меня не было. Все это я подготовил один и в мои намерения никогда я никого не посвящал. Причина одна — оторванность от партии, от которой меня оттолкнули. …Я должен показать всей партии, до чего довели Николаева. …Я сделал это под влиянием психического расстройства и сугубого отпечатка на мне событий (исключение из партии)…”
Правдивый бред ничтожного человека — бред, который, по мнению Жукова, говорит о непричастности Сталина и НКВД к убийству.
В материалах дела фигурирует такой факт: органы НКВД ранее уже задерживали Николаева — 14 октября он крутился у дома, где жил Киров. С оружием, которое, кстати, было зарегистрировано. Оперативники задержали его, он предъявил партийный билет, и его отпустили. А накануне он написал предсмертную записку. “Дорогой жене и братьям по классу! Я умираю по политическим убеждениям, на основе исторической действительности… Я должен умереть…” Заметим, записка говорит скорее о том, что он шел к дому Кирова убивать не его, а себя, перед этим объяснившись.
Первым человеком, кого вызвали на допрос, была жена Николаева Милда Драуле. Зам.нач. 4-го отделения секретно-политического отдела УНКВД Л.Коган начал ее допрос в здании УНКВД на Литейном проспекте в 16.45. То есть ровно через 15 минут после рокового выстрела. То есть следователям даже не нужно было выяснять, есть ли у Николаева жена; если есть, то кто она и где ее искать. Красавицу-латышку схватили так, словно она была всегда под рукой и была причастна к убийству.
Из показаний Драуле от 1 декабря: “…С момента исключения его (Николаева) из партии он впал в подавленное настроение, находился все время в ожидании решения его вопроса о его выговоре в ЦК и нигде не хотел работать. Он обращался в районный комитет, но там ему работу не дали. На производство он не мог пойти по состоянию здоровья — у него неврастения и сердечные припадки…”. От 3 декабря: “В последнее время Николаев… больше молчал, мало со мной разговаривал”.
Из показаний матери Николаева от 11 декабря: “В материальном положении семья моего сына Леонида Николаева не испытывала никаких затруднений. Они занимали отдельную квартиру из трех комнат в кооперативном доме, полученную в порядке выплаты кооперативного пая. Дети были также полностью обеспечены всем необходимым, включая молоко, масло, яйца, одежду и обувь. Последние 3-4 месяца Леонид был безработным, что несколько ухудшило обеспеченность его семьи, однако даже тогда они не испытывали особой нужды”.
Показания вроде невинные, но крайне важные. На рубеже тридцатых был тяжелейший жилищный кризис. А в Ленинграде и Москве — в особенности. Максимум, на что могла рассчитывать скромная семья Николаевых из четырех человек, — две небольшие комнаты в коммуналке. Они же жили в роскошной трехкомнатной квартире нового дома. Значит, существовал очень крупный партийный покровитель семьи — точнее, ее, жены. В Ленинграде был голод, а у них — полный стол. Милда приобретала продукты, одежду для себя и детей в недоступном Торгсине, где расплачиваться надо было либо валютой, либо золотом или драгоценностями, а если уж деньгами, то бешеными. Откуда деньги? Мать Николаева — уборщица в депо, Милда — из крестьянской семьи… Покровитель, покровитель…
Поразительная деталь — в “деле” отсутствует самое элементарное, может быть, главное…

Вместо P.S.
1) Oперативник НКВД М.Борисов, сопровождавший Кирова по коридору, через день погиб в дорожной аварии… Запись Николаева в дневнике, относящаяся к жене: “М., ты бы могла предупредить многое, но не захотела”.
2) Последние свои отпуска Киров провел в одни и те же дни, что и Милда, в течение трех лет. И очень похоже, что в убийстве замешана и ревность.
3) По делу Кирова Сталин ездил в Ленинград, и с этого дня следствие развернулось в другую сторону. Николаев с готовностью признался, что “принадлежал к зиновьевско-троцкистской контрреволюционной организации”. Как разоблачали этот “заговор”, широко известно. По одному уголовному делу было пять (!) процессов… На них приговорили к расстрелу 17 человек, к тюремному заключению на разные сроки — 76 человек, к ссылке — 30. А по внутреннему партийному решению в ссылку были направлены почти 1000 человек.