Бегство из СССР: эпопея супругов Гезалян

Архив 201424/07/2014

Почти 40 лет назад Ереван потрясла сенсационная новость о молодой армянской семейной паре, перебежавшей через советскую границу. И ни где-нибудь, а на турецко-армянском отрезке. Граждане перебежчиков в целом осуждали. Это, конечно же, была необыкновенная акция, ведь граница была на замке. Мышь не проскочит. Оказалось, нет-проскочит.
Почти за год до этого молодые супруги вместе с двумя друзьями уже сделали попытку выбраться из СССР, но более безопасным способом. В Москве они пробрались в посольство Британии и попросили политического убежища. Однако британцы держали их у себя недолго, вернули властям.

Видимо, тогда и возникла безумная идея бегства через границу. Безумная, на первый взгляд. А на второй…
Они чудом пересекли все пограничные кордоны, все ловушки и колючие заграждения, оказавшись на турецкой стороне. Что было потом? Они начали новую жизнь в Штатах, куда наконец добрались после долгих эмигрантских мытарств в Турции и Италии. Ну а власть, проморгав беглецов, покарала их вполне благополучных родных и близких.
Через тридцать с лишним лет они вернулись в родной, но другой Ереван, в другую страну. Семейную эпопею Ашот ГЕЗАЛЯН обратил в текст, отрывок из которого мы предлагаем читателям.

…Мы круто повернули в направлении деревни Кузикенд, хотя, конечно, наносить визит ее жителям не собирались. Мы чувствовали себя сейчас двумя вырвавшимися из клетки зверенышами, но не на полной свободе, а еще в загоне, где в любую минуту на нас могут накинуть аркан. За каждым камнем поджидает нас охотник, и мы в кольце целой армии егерей.
…Я посмотрел на часы: четыре тридцать утра, но нас окружала кромешная тьма, и мы двигались совсем рядом, чтобы не потерять друг друга. Я достал компас и снова сверил маршрут — идем ли к юго-западу? Но не отстучали сердца и тридцати ударов, как мы остановились у первой преграды — по планете Земля протянуты струны колючей проволоки. А нам нужно не коснуться их, не дать им задребезжать предательской мелодией.
Я отмерил четыре мультипликационных шага и в судорожном броске взвился над стальным щетинистым рядом, не задев ни единого шипа. Приземлившись, обернулся, и в этот же миг услышал роковое дребезжание проволоки. Вероятно, Анна не рассчитала правильную точку отталкивания в последнем прыжке или не позволили девичьи силы, и в полете она задела верхний ряд ногами, изодрав штанину. Едва она опустилась рядом со мной, как вдали справа на сторожевой вышке с шипением взвилась зеленая ракета, озарив значительное пространство. Опускаясь, она рассыпалась сотнями огненных капель, и мы в ужасе прилипли к земле.
Значит, у них сработала сигнализация даже от прикосновения к первому ряду.
Следующие метры мы преодолели с рекордной скоростью, но перед вторым барьером остановились в нерешительности. Это уже был ряд колючего загромождения трехметровой высоты с перекладиной-козырьком на турецкую сторону. Частота натянутых колючек была столь густа, что я сразу понял: раздвинуть ряды нам не удастся, нужно карабкаться по этой стене, вызвав на заставе настоящую бурю тревоги. А для подкопа у нас уже не было ни времени, ни необходимых инструментов, чтобы взрыть каменистую почву. Не мешкая я сбрасываю с плеч рюкзак и швыряю его поверх козырька. Увы, теперь неудача и у меня: мешок ударяется о верхние ряды и отскакивает назад. В висках бешено стучит. Забываю и о рюкзаке, да в какое-то мгновение и об Анне, и уже по колючим ступеням взбираюсь наверх. Лишь в середине преграды оглядываюсь — где Анна? Она проделывает мой путь, и под нашей тяжестью проволока прогибается и дрожит, и опять со змеиным шипением в мрак неба ввинчивается сигнальная ракета.
От рваных ран на руках нас спасали кожаные перчатки, мы захватывали в ладонь по два-три мотка, и уже лежа животом на козырьковой натяжке, я буквально швырнул себя вниз и без секундной передышки метнулся вперед. Третий ряд показался мне еще более трудным и коварным, потому что это уже были не струны колючей проволоки, а спиралеобразные и густые огромные, жуткие мотки.

На какое-то мгновение я проваливаюсь в забытье, и как во сне спрашиваю себя: “А что же с Анной, где она?” И тут же бегу назад… Боже, она беспомощно повисла в западне и куртка ее во многих местах захвачена цепкими стальными шипами.
— Аш, спасайся сам… для меня все кончено! — со слезами отчаяния кричит она мне, барахтаясь почти у самого козырька.
Быстро взбираюсь к ней, хватаю ее за шиворот и с силой стаскиваю вниз. Только куртка чучелом повисла на шипастой стене, и нам недосуг думать о том, что в карманах остались Анин паспорт и диплом… Теперь мы бежим, взявшись за руки, подбадривая друг друга. Мы понимаем, что третью преграду должны одолеть в считанные секунды.
Раздвигая руками мотки колючей спирали, пытаемся то головой, то боком протиснуться в узкие щели, но всякий раз ударяемся в загородку. В отчаянии показалось, что мы теперь-то в настоящей ловушке: не отпускает капкан. Еще попытка, еще… И вдруг без усилий, словно кто-то невидимый проталкивает мою голову в открывшееся оконце в этих смертельных мотках, я чувствую, что освобождаюсь от цепких пут.
Неужели?! Неужели?! — стучит в голове, и я, как подстреленная, но вырвавшаяся из силков птица, то спотыкаясь и припадая на колено, то зигзагообразно мечась из стороны в сторону, ухожу к открытой дороге. И опять в этом спасительном беге останавливаю себя: “Анна, где Анна?” И опять разворот в сторону преисподней. Лишь сделав пять-шесть шагов, я с ужасом отскочил от неожиданной огненной вспышки: прямо под ногами, метрах в двух, на земле взвился пламенный столб.
В ту же минуту показалась и Анна, и мы быстро отскочили от этого яркого “чудовища”. И скорей через дорогу, уйти с открытого пространства — нас спасут только скалы или хотя бы небольшие каменные укрытия. Сейчас осветительные ракеты салютовали уже ежеминутно и справа, и слева, и хотелось не только прильнуть к земле, но и зарыться в нее: небо над нами полыхало огненной зарей. Еще минуту назад мы услыхали какой-то неясный шум с правой от нас пограничной заставы, а сейчас, перебегая дорогу, уже отчетливо различали, что это характерный грохот движущихся бронетранспортеров. И когда мощеную полосу дороги мы проскочили и стали отыскивать более пологий склон, чтобы взбираться на гору, бронетранспортеры стали нам хорошо видны. На наше счастье, передние их фары или подфарники давали освещение лишь себе “под ноги”, их лучи не били ввысь, иначе бы мы попали под их щупальца. Земля под ногами была нейтральная, да и будь она и турецкой, нас бы преследовали до победного конца. Ведь турецкая сторона безмолвствовала, только мрачные горы охраняли их границу и наши жизни. Но, как известно, гора не идет к Магомету — мы сами искали в ней убежища.
Мы взбирались по совершенно оголенному склону, и нас могла настичь любая автоматная очередь. Первые сто метров подъема мы преодолели сравнительно легко и остановились лишь затем, чтобы взглянуть на погоню. У той наземной лампы стояло три бронетранспортера, и нам сверху хорошо было видно, как с них спрыгивали в суматошной спешке солдаты. Мы даже отчетливо расслышали несколько команд, которые отдавали офицеры. Солдатские фигуры метались вдоль проволочных мотков, освещая ручными фонариками пространство вокруг себя. “Стой!, Стой!” — кричали они в темноту, и это подстегнуло нас к новому рывку вверх.
Подъем становился все круче, но позволить себе даже краткую передышку мы теперь не могли: с левой от нас стороны раздался знакомый рокот мотора, видимо, с другой заставы по пологому склону поднималась бронированная машина. И вдруг в небо взвились сразу несколько ракет, и огненное зарево вновь заполыхало над нами. Я почти швырнул Анну под большой камень, и пока вспышки не гасли, мы не шевелясь слушали пульс земли. И только в паузы между залпами мы делали короткие рывки, пробегая не больше десяти метров.
Так продолжалось несчетное число раз, а мы все еще были в опасной от пограничников близости, по-прежнему слышали “родную” речь: “Заходи слева! …Назад! …Перекрыть дорогу!” И все приближался рыкающий рев мотора.

Раньше думалось, что главное — преодолеть тройную ограду. Но вот она давно позади, но мы чувствуем себя еще в загоне, и линию красных флажков волчьей охоты мы не проскочили. И это подтвердилось новым для нас испытанием. Всю ночь “молчавшие” прожекторы неожиданно вспыхнули по всей видимой нам линии границы, и длинные белые лучи снова полосовали небо. Мы затаились в узкой расщелине.
— Аш, ты слышишь? Что это? Собаки?! — Анна судорожно сжала мое плечо.
Как мне хотелось, чтобы это оказалось у нее слуховой галлюцинацией от нервного перенапряжения! Но она оказалась права. Свирепый собачий лай явственно стал слышен внизу под нами, а потом стал перекрывать и людские голоса. А тут взбиравшийся по склону бронетранспортер затих, вероятно, подъем был ему не под силу, и псиное рычание стало доминирующим эхом в горах.
По рассказам я знал, что встречать нападающую на тебя овчарку нужно выставленной под ее клыки палкой либо на худой конец рукой, согнутой в локте. Никакой, конечно, палки у меня оказаться не могло, я лихорадочно шарил руками по земле в поисках крупных булыжников, Анна помогала мне в поисках, и вскоре с полдюжины острых камней мы сгребли в одну кучу, по одному держали в ладонях. Анне я велел встать за моей спиной и только подавать мне камни, если придется швырять ими в собак.
Две морды с прижатыми ушами мы увидели внезапно метрах в десяти от себя при очередной вспышке осветительной ракеты. Я один за другим швырнул в них два больших булыжника, один, видимо, угодил в пса, потому что раздался короткий жалобный скулеж, и раненый пес отскочил в сторону. Но вторая овчарка с болтавшимся поводком изготовилась к прыжку, и стоило мне на мгновение чуть отвернуться, принимая от Анны камень, как серое гибкое тело пса взметнулось в воздух… Камень выпал из рук, я, теряя равновесие, пошатнулся, но как-то успел в невероятном прыжке выбросить правую ногу вверх почти до уровня плеч, и удар ботинком пришелся собаке в пасть. Овчарка упала на спину и покатилась вниз.
Не успел я подумать, что первый, раненный камнем, пес выбыл из борьбы, как последовал второй прыжок. Собака прыгнула теперь на Анну, я боком оттолкнул ее в сторону, принял летевшую собаку на себя, и, падая, умудрился попасть ей обеими ногами в живот. Пес дико взвыл, но не от удара моих ног, а от того, что я отшвырнул его к расщелине, где мы еще минуту назад стояли. Он спиной ударился об уступ и заковылял восвояси.
Неожиданно мы очутились у длинного узкого оврага, наполненного дождевой водой. Пройдя вдоль оврага некоторое расстояние, мы решили, что лучше идти прямо по воде на случай, если собаки начнут преследовать нас и дальше: так мы заметем свой след. Вода была чуть выше щиколоток, довольно холодная, но это и хорошо, это как бы отрезвляло нас, потому что неприятная тошнота подступала к горлу.
Метров около двухсот продвигаемся мы по воде оврага, собак мы, вероятно, сбили со следа, но тут я подумал, что могли при этом отклониться от правильного курса. Сверяюсь по компасу — только на запад, чтобы не вернуться к “своим”. Выйдя из воды и ступив на сухую каменистую почву, мы поняли, что подъем наш закончился и мы на самой вершине: резко к юго-западу начинался пологий спуск. Мы обнялись, не проронив ни слова. Господи, неужели? Мы в последний раз посмотрели на восток, в сторону границы…

…Деревушка располагалась на склоне большого холма — теперь с полным рассветом мы различали в ней каждое строение: дюжины две глинобитных домишек с плоскими крышами. У окраинного домика мы увидели первого турецкого крестьянина, что-то укладывавшего в телегу. Это был статный сорокалетний мужчина с пышными залихватскими усами, с обветренной кожей лица и проницательным взглядом. Завидев нас, он застыл в немом изумлении, надо думать, облик двух изодранных незнакомцев иной реакции вызвать и не мог, но испуга в нем не было — скорее изумленный интерес. Над нами было мусульманское небо, и я приветствовал его традиционным “Салям алейкум!” — “Алейкум салям!” — ответил он с уважительным поклоном.
Гостеприимным жестом он пригласил нас в дом, видимо, призывая притом в свидетели Всевышнего, потому что слово “аллах” дважды слетело с его уст.
По некоторым женским вещам мы поняли, что в домике должна быть и хозяйка, и та вскоре появилась, застыв на пороге в еще большем изумлении, чем ее муж. Ее взгляд скользнул по нашему жалкому отрепью, она вышла куда-то и тут же вернулась, держа иглу с длинной ниткой. В другой руке у нее были, видимо, мужнины брюки, прилично изношенные, но чистые и целые. Тут переводить ничего не надо, я понял, что она предлагает мне переодеться, пока она залатает мои изодранные штаны.
Тем временем деревенский “телеграф” явно разнес по округе весть о странных пришельцах, потому что вскоре на пороге появилась еще одна женщина, неся в руках таз с водой. Омовение у мусульман, как известно, носит в первую очередь ритуальный характер, а уже потом гигиенический.
Что ж, пожалуй, нам требовалось и то, и другое. На руках и ногах наши ссадины кровоточили, пыль и грязь мы принесли с покинутой земли, и символ очищающей воды был нам понятен.
Когда с водными процедурами было покончено, началась скромная трапеза. На столе появились белый хлеб, соленый сыр и невероятно вкусный чай, заваренный особым способом — на пару, поданный нам в небольших стаканчиках. Под конец чаепития на пороге появились военные — офицер и два солдата с ружьями. Без всяких слов мы встали и последовали за ними. На улице офицер взобрался на лошадь, в некотором отдалении шли мы с Анной, а шествие замыкали рядовые стражники.
Итак, предводимые офицером на лошади, мы двинулись в путь. Неужели нас насильственно выдадут обратно, как выдают беглецов Финляндия и Иран по взаимному соглашению с СССР. Не исчезла тревога и тогда, когда мы наконец добрались до турецкой заставы.
С офицерами и солдатами мы почти не разговариваем, лишь изредка пытаемся объясняться жестикуляцией, так как ни русским, ни армянским они не владели, мы же не понимали по-турецки. Да и не до бесед было нам: поскорее бы уйти от опасной близости границы.
Мы очень обрадовались, когда нам жестами показали, что будем уезжать отсюда. Появился открытый джип, и мы в сопровождении трех солдат и офицера поспешно погрузились в него. На повороте мы увидели последнюю для нас советскую погранзаставу, вышка которой была буквально облеплена зеленопогонниками, наблюдавшими за нами в бинокли и подзорную трубу.

Следующая, более крупная, турецкая застава была Акьяка. На заставу прибыл крупный военный чин, думаю, начальник пограничного округа, мужчина лет пятидесяти, полноватый, совсем почти лысый, с крупными чертами лица, в гражданской одежде, но явно с армейской выправкой. Говорил он с нами по-русски с характерным восточным акцентом, но довольно чисто, по его словам, он знал еще семь языков. Он откровенно сказал, что более обстоятельно с нами будут говорить в Карсе, куда сейчас все и отправляемся.
Мы прибыли в какую-то воинскую часть: нашего высокого начальника почтительно встречала большая группа офицеров. Внимательный покровитель еще в Акьяке заметил наши порезы на руках и ногах, и только здесь, видимо, нам могли оказать квалифицированную помощь. Военный доктор смазал раны каким-то снадобьем, перевязал и наложил пластыри. Пока шла эта гуманитарная процедура, для нас уже заготовили и другой, не менее человечный акт — подписание документа о предоставлении политического убежища.
Мы ознакомились с текстом на русском и турецком языках, отпечатанном на листе стандартной канцелярской бумаги, но, думаю, то был первый в жизни случай, когда мы с таким удовольствием проходили бюрократическую процедуру, подписывая официальный документ.
…Вскоре мы очутились на центральной улице Карса, вымощенной булыжником, с двух-трехэтажными домиками, каких немало и в предместье Еревана. Здесь же был запланирован и наш очередной “привал”, теперь уже с ночлегом — скромная гостиница захолустного городка. В номер нам сразу же подали обед — третье угощение сегодня, так что к нему мы едва прикоснулись, а вот вечером поужинали на славу.
Утром после завтрака за нами приехал военный джип, нашу ночную охрану сменили и в сопровождении новых солдат увезли в другую часть города, в расквартированную там часть, видимо, внутренних войск. В большом просторном кабинете нас встретили чины секретной полиции, все в штатском, под большим портретом Кемаля Ататюрка. Но ни высокомерия к нам, ни враждебности не замечаем.
Вопрос — ответ, вопрос — ответ, спокойно, уважительно и без угроз, что можно было бы ожидать в качестве тактического приема. Перед нами были холеные, образованные полицейские чиновники, знающие себе цену, а потому и не допускавшие чванливости, а тем более грубости. Переводчиком был один из них, достаточно хорошо изъяснявшийся на русском, так что переспросов почти и не было. Предварительные допросы продолжались в Карсе три дня, а на четвертый в сопровождении двух офицеров полиции отправляемся дальше, в столицу.
После Эрзинджана дорога стала плутать по верховью Евфрата. Нежданно нашему, да, пожалуй, и всем, взору представилась занимательная картинка: лохматые, в невероятно пестрых и причудливых одеяниях люди громадной толпой месили грязь дороги. Как объяснили нам наши провожатые, это американские и европейские хиппи направлялись к месту своей “духовной” Мекки — в Непал. Поколение растерянных, бунтующих и потерянных. Нам бы ваши заботы, подумалось!

Недолго поплутав по предрассветной Анкаре, машина остановилась у серого здания, внешне скорее напоминавшего обычный жилой дом. Мы поднялись на четвертый этаж, где, как нам объяснили, будет наше временное жилище. Предоставленная нам квартира и в самом деле ничем не напоминала тюремные камеры, тем более в восточном исполнении.
Нас лишь удивило, что пришедший с нами “гид” — молодой, одетый в несколько франтоватый костюм полицейский — предложил нам тут же переодеться в пижамы, а нашу одежду сдать ему. И объяснил, что на время, пока будет вестись следствие, здесь и будет наша обитель. И добавил, представляясь, что зовут его Демиром и что он будет частым нашим “гостем”. Про себя мы прозвали его “Атиллой” как из-за весьма большой распространенности этого имени у мужчин, так и за повадки знаменитого предводителя гуннов, которые он позже выказывал.
Атилла, указывая на смежную с нашей квартирой комнату, объяснил, что в ней будет помещаться охрана и сюда вход нам строго заказан, как запрещено нам и отодвигать занавеси на окнах в наших комнатах. А тут еще он отказал Анне оставить при себе талисман-подкову, что вообще-то не удивило, но странным показался наш режим-распорядок ночью: дверь спальни должна быть приоткрыта, а лампа, стоящая у нашего изголовья, должна гореть до утра.
Охранявшие нас полицейские занимались только проблемами нашего рутинного быта, и даже Атилла, явно старший по званию и должности, на наши тревожные вопросы отвечал уклончиво и туманно, а однажды и потряс своим откровением, намекнув, что иногда беглецов выдают обратно в Советский Союз. Он имел, вероятно, в виду случай двухлетней давности, когда два молодых человека, угнавшие из Крыма маленький спортивный самолет в Турцию в конце концов (правда, не без личной инициативы) были выданы Москве. Эта “шутка” Атиллы повергла нас в панический страх. После всего пережитого такая “перспектива” виделась самым черным юмором.
В нашем желании прояснить и ускорить события сказывалось, безусловно, нетерпение молодости. Это теперь кажется очевидным, что турецким властям требовалось время и на проверку агентурных данных из английских источников, американских, да и собственных, чтобы не терять достоинства суверенного государства. Ежедневно монотонность нашего бытия усугублялась и монотонностью религиозных обрядов мусульман. Как-то уже упоминавшийся Мухаммед усадил меня у стола рядом с собой и попросил вслух повторять за ним слова благодарности к Аллаху и Пророку. Мне, христианину, ситуация показалась несколько нескладной, но мне не хотелось его огорчать, чем и вызвал у него неописуемый восторг. Но случались сценки не с узко национальным привкусом, а психологически общечеловеческие, но тем не менее более безобразные, чем попытки превращения христианина в правоверного мусульманина. Так, однажды вечером, когда наши нервы уже и так были на пределе, явился наш благодетель Атилла, опять с коньяком, магнитофоном и записями рок-н-ролла. Захмелев, он потребовал, чтобы Анна станцевала, на лице его отчетливо прочитывалась хмельная похоть. Мне стоило огромного труда сдержаться и не затеять драку, но Анна благоразумно удержала меня от этого шага. Все-таки мы были их пленниками, приходилось считаться с этим, хотя я был недалек от взрыва. Особенно когда в роль “кавалера” заступил и другой янычар, начав приплясывать и увиваться возле Анны, пытаясь ущипнуть ее. Она резкой отмашью отстранила “ласку”, тихо шепнув мне, чтобы я не взрывался.

Утром появился неизменный наш Атилла, и я, проведя ладонью по подбородку и намекая на свою изрядно отросшую щетину, попросил у него лезвий для бритья. Не знаю, так ли в действительности он понял мою просьбу или сознательно соврал своему начальству, но реакция была невероятная. Спустя полчаса в квартиру с тревогой во взгляде ворвались сразу несколько высоких офицеров тайной полиции. Мы-то как раз по высоким чинам и “соскучились”, так как жаждали объяснений на компетентном уровне. Среди них оказался и человек, весь внешний облик которого привел нас в трепет. Нет, он не был с виду ни зол, ни агрессивен, не набросился с кулаками. Напротив, он был до боли “знаком”: благообразный, добродушный, с крестьянской лукавинкой в глазах… ярославский или псковский мужик, правда, добротно одетый и с некоторой выправкой и достоинством либо профессионального военного, либо просто воспитанного человека.
Это из советского посольства или консульской миссии, немедленно вспыхнуло в сознании. Не может быть, чтобы в такой традиционно мусульманской стране, где сам бытовой и религиозный уклад неизменно отражается на внешности человека, могло этнически и биологически сохраниться лицо истинного славянина!
Мысли эти пронеслись молнией, а когда “ярославский мужик” поздоровался с нами на чистейшем русском, сознание полоснуло кошмаром: да, вывод правильный — нас выдают советским агентам! И стало обидно, что вот так, голыми руками возьмут они нас как цыплят. Было стыдно за свое малодушие, что так ничего не предприняли мы в эти две недели, чтобы вырваться из плена.
— Добрый день… — ответил я, почти заикаясь.
На полшага выступил вперед неизвестный, как оказалось, Ремиз-бей и по-турецки произнес длинную тираду.
— Ведь вы должны понимать, что как перебежчиков из другой и не союзнической нам страны мы вправе были поместить вас в обыкновенную тюрьму, а мы все-таки предоставили вам эту комфортабельную квартиру… И непонятно, почему вы шантажировали охрану, что покончите жизнь самоубийством, перерезав вены бритвой, — перевел тираду “ярославец”, а у меня от радости совсем отказал язык. Лишь чуточку придя в себя, я объяснил, что это какое-то дикое недоразумение, что просил я всего лишь бритвы для бритья: мол, сами видите, какая уже щетина, и снова тыльной стороной ладони провел по щеке и горлу.
— И потом, стоило ли стольких трудов и риска бежать из коммунистической системы, чтобы здесь, в свободной Турции, так бесславно закончить жизнь?! — добавил я ко всему. — Это чудовищная мысль!
Когда мой ответ был переведен, все облегченно вздохнули, и сразу же наступила атмосфера раскованности и доверия. И для них, и для нас все стало на свои места.
Наш постоянный переводчик, в котором поначалу от страха мы “опознали” работника советского посольства, оказался на редкость обаятельным человеком, предупредительным и вежливым, блестяще образованным и безукоризненно владевшим русским языком. Это было особенно отрадно, если учесть, что встречались мы с ним почти ежедневно, и о лучшем переводчике мы и не мечтали.

Так незаметно пролетел ноябрь и большая половина декабря 1972 года, видать теперь по всему — для нас благополучного. К Ремиз-бею мы по-настоящему привязались, он отвечал нам взаимностью, постоянно ободряя, что все у нас должно завершиться успешно. Заветной нашей мечтой было оказаться в Соединенных Штатах, но, как нам разумно разъяснили, сами США будут решать эту проблему, а потому мы должны на всякий случай предусмотреть и всевозможные иные варианты. Очередность других стран мы называли такую: Великобритания (потому что уже побывали на суверенной территории ее посольства в Москве), Канада, Австралия… За эту последнюю наши турецкие хозяева почему-то радостно ухватились. Может, оттого, что не хотелось им увеличивать и так большую и влиятельную армянскую общину в Соединенных Штатах молодыми интеллигентными “кадрами”.
…Утром 31 декабря Ремиз-бей приехал с двумя секретными агентами, велел нам быстренько собраться, объяснив, что нас сейчас передадут под покровительство другой охраны, но нас и не надо было торопить: мы собрались с расторопностью прилежных пожарных. Через двадцать минут мы были в другом отделении секретной полиции, нас представили новым агентам. Мы трогательно попрощались с Ремиз-беем.
…Бесчисленные минареты Стамбула показались издали, они хорошо были видны даже в декабрьские сумерки.
— Да, мы почти приехали, — сказал шофер на наши с Анной восторженные вздохи. — Минут через двадцать мы будем на месте.
Толком беженский лагерь осмотрели мы лишь на следующий день, а в тот последний день 1972 года без лишних вопросов торопливо устраивались в уютной комнате, предоставленной нам управляющим корпуса Шевки-беем, с виду высокомерно заносчивым мужчиной, но, как потом оказалось, весьма добродушным и покладистым.
В середине марта мы получили на руки турецкий паспорт для беженцев. 20 марта за нами снова приехали (боже, в который раз!) агенты секретной полиции и перевезли в гостиницу, расположенную в европейском квартале Стамбула.
В последний час нашего пребывания на турецкой земле последними провожатыми были полицейские. Они отвезли нас в единственный тогда в Стамбуле аэропорт, и люди в полицейской униформе остались в нашей памяти как последние восточные люди, зажегшие зеленый свет семафора… “западного экспресса”, если перефразировать Агату Кристи.
Авиалайнер швейцарской компании пр
обежал по взлетным полосам, с визгом чиркнул шасси и взмыл в небеса — обитель ангелов и святых. Мы летели в Вечный город.