Автограф на балетной туфельке

Архив 200913/01/2009

На днях исполнилось 85 лет со дня рождения маэстро Сергея ПАРАДЖАНОВА — одного из тех армян, которые стали образом всего этноса. Интерес к нему не затухает, как к любому подлинному Артисту. Его кино, его пластическое искусство — часть национальной и мировой культуры.
Юбилей прошел тихо, хотя и была пущена утка, что этот год назван Годом Параджанова. Кто назвал и почему — осталось невыясненным. Неужели охочий до всяких мероприятий Минкульт?
Как бы то ни было, предлагаем читателям давнее интервью Г.КАРАПЕТЯНА с великой балериной Майей ПЛИСЕЦКОЙ. Она вспоминает о Сергее Параджанове…
— Я встречалась с ним совсем немного. Но всякое общение с Параджановым оказывалось замечательным и интересным. Кроме того, я о нем часто слышала в доме Лили Брик, принимавшей огромное участие в судьбе Параджанова. Помню, она показывала мне лагерные поделки Параджанова: из хлебных мякишей, расписанных в диковинные цвета, — кролики, слоники… Лиля читала вслух его письма из тюрьмы. Помню, как она уговаривала, заставляла Луи Арагона стучаться в каждую высокую партийную дверь Москвы вплоть до Брежнева с требованием об освобождении Параджанова. Еще помню, как Сергей Иосифович, вызволенный из тюрьмы при содействии Лили, даже не позвонил ей, оказавшись на свободе, не сказал обыкновенного “спасибо”…
— Когда вы впервые увидели Параджанова?
— Я танцевала в Тбилиси в конце 60-х и была приглашена к нему в гости. Помню высокую деревянную лестницу во дворе, которая вела на открытую террасу. Там стояли вазы с крапивой, листьями винограда… При входе на балкон нас встречал молодой парень, разряженный в султана, с подносом фруктов в руках. Везде горели свечи, на стенах висели коллажи, на полу лежали старые разноцветные ковры в заплатах. Параджанов уверял: на них спал какой-то Мухаммед Пятнадцатый. Потом Сергей Иосифович присылал мне в Москву подарки — самодельные ожерелья из сушеных фруктов и овощей, халат вековой давности, вязаное полотенце, красные шлепанцы с задранными носами (их носил якобы некий султан или тот же Мухаммед Пятнадцатый). Параджанов был невероятным фантазером. При его безденежье то были настоящие художественные произведения, причем он все делал собственноручно.
Тогда же Параджанов попросил подписать мои балетные туфли. И почему-то сразу три пары. А у меня их было с собой много — я там танцевала не один день. Получив эти подарки, он был абсолютно счастлив. Все было замечательно, но потом он продал туфельки коллекционеру. После чего на вырученные деньги устроил пир.
— С вашим участием?
— Нет. Все происходило после моего отъезда. Потом, когда он обнищал, где-то доставал балетные туфли, сам подписывал — “Майя Плисецкая” — и устраивал аукцион.
У Параджанова была замечательная идея, которую не удалось осуществить: он мечтал поставить фильм “Рыжий Демон” и пригласить меня на роль Демона.
Это малоизвестно, но я знаю: он подал в наше правительство прошение о своей эмиграции в Иран. Собственно, это и есть, на мой взгляд, главная причина его последующих невзгод.
— Очень интересно выслушать вашу версию “технологии” освобождения Параджанова из украинских лагерей…
— Рассказываю все, что знаю о нем. Поэтому не фантазирую в отличие от Сергея Иосифовича. О его освобождении из украинского лагеря в конце 1977 года мне сообщил Арагон. Он был на правительственном концерте, где присутствовал Брежнев. В антракте Арагон зашел в мою гримуборную: “Параджанов будет освобожден”. Значит, Арагон уже договорился с Брежневым.
— Вы были знакомы с Арагоном через Брик?
— Я у Арагона и его жены Эльзы Триоле, сестры Лили, жила месяц в Париже. Когда в 1961 году проходили мои первые гастроли в “Гранд-опера”.
— Как вы полагаете, Параджанов был патологически нелюбим властями или сам спровоцировал опалу?
— Наверное, и то и другое. Но то, что он лез на рожон, абсолютно верно. Ведь попросить визу — и не просто визу, а захотеть эмигрировать в Иран, — кто бы догадался в те годы?!
— Но не от хорошей жизни Параджанов решил покинуть родную страну?
— Думаю, от хорошей жизни никто этого не делал. А Параджанов был маленько сумасшедший, но очень талантливый.
— Простите, Майя Михайловна, но говорят: все гении — немного сумасшедшие?
— И да и нет. Не все (смеется).
— Чувствовали ли вы некий заговор, задуманный где-то в “верхах” против Параджанова?
— По-моему, подобное суждение все-таки преувеличено. Он сам на это лез. Умышленно делал все, что нельзя. Все, за что может “погореть”. Он, видимо, нарочно шел на это.
— Фильмы Параджанова (“Цвет граната”, “Тени забытых предков”), его коллажное зрение вызывали боязнь у советского государства?
— Оно боялось всего. Государство запретило такую невинную вещь, как мою “Кармен-сюиту”. Если уж такие молчаливые вещицы запрещали, представляете, какую реакцию должно было вызывать то, что вытворял Параджанов?! И как они могли смотреть на это сквозь пальцы? Они арестовывали безвинных людей. А если имелась хоть крохотная вина — тут сам бог велел.
— Удалось ли вам увидеть Параджанова после лагерей?
— Нет. Я уже не приезжала в Тбилиси, а он не жил в Москве.
— Как вы думаете, 15 лет молчания Параджанова — следствие его лагерно-тюремных скитаний?
— И да и нет. Он всегда хотел делать то, что не разрешалось, и делал то, что запрещалось. Что значит “15 лет молчания”? Ему все равно ничего не дали бы сказать, даже если бы он открыл рот.
— Но эти пятнадцать лет сломали-таки Параджанова…
— Не уверена. Думаю, если бы ему дали возможность работать, он бы натворил что-нибудь очень интересное. И лагеря тут ни при чем.
— Знаете, Параджанов говорил Тарковскому (и не только ему): “Андрей, тебе нужно посидеть в тюрьме, хотя бы год…”
— Жизнь за решеткой — большая школа. Насколько мне известно, он хотел снять свой фильм о лагерной жизни. И понимал, что ему не дадут это сделать. Он увидел эту жизнь, этих людей, ему было это интересно, и тогда он решил: об этом должны знать люди.
— В разговоре с Тонино Гуэррой Параджанов признался, что задумал четыре сценария на лагерные темы. Один из них хотел подарить Гуэрре, но тот отказался… В конце концов Параджанов, будучи тяжелобольным, надиктовал сценарий для Ильенко, который снял фильм “Лебединое озеро. Зона”. Почему Параджанов так и не смог вернуться к лагерной тематике?
— Параджанов в конце концов понял: ему ничего не дадут делать.
— У вас остались подарки от Параджанова?
— Нет. Был ремонт, переезд. Пропали письма, документы, фотографии. Я дала одному журналисту два тяжелых чемодана моего архива, чтобы донести в ЦГАЛИ. А он оставил их у себя дома, где случился пожар.
— Коммунистический режим, делая из таких людей, как Параджанов, своих жертв, в определенной степени способствовал популяризации подобных личностей, даже мифов о них. Неужели в агитпропах не понимали этого?
— Там очень многого не понимали. Там творили чистейший абсурд, и больше ничего: не выпускали людей за границу, делали себе карьеру, запрещали все и вся…
— Должен признаться: некоторые мои собеседники скептически считают, что даже поколение 70-80-х, не говоря о нынешнем, вряд ли будет интересоваться фильмами Параджанова…
— Думаю, они заинтересуют людей ХХI века. То, что талантливо, всегда интересно. В любое время. То, что сделано, так сказать, на злобу дня (в живописи, музыке, балете, опере), умрет обязательно.
— Какое определение вы бы дали 15 годам молчания Параджанова?
— Но ведь и в балете то же самое происходило: у нас не работали гениальные балетмейстеры — Леонид Якобсон и Касьян Голейзовский. Последний молчал не 15 лет, как Параджанов, а все 30! При своем гении он зарабатывал на хлеб ночным сторожем в гастрономе. Якобсону не дали делать ничего. Например, Бежару заказывали то, что запрещали Якобсону. Потом, когда Голейзовскому все разрешили, он уже не смог. А Параджанов — я уверена — смог бы. Он, как мне кажется, сильнее духом.