Авиаэпопея семьи Микоян

Архив 201314/12/2013

Недавно исполнилось 200 лет династии Микоян, давшей армянскому миру известных политических деятелей, ученых, людей искусства. Несколько представителей этой семьи целиком посвятили себя авиации. Прежде всего это прославленный авиаконструктор Артем (Анушаван) МИКОЯН (1905-1970) — создатель знаменитых советских истребителей МиГ. (Днем образования КБ им.А.Микояна считается 8 декабря 1939 г.) Сын Анастаса Микояна Степан (1922) — летчик-испытатель, Герой Советского Союза, генерал-лейтенант авиации, участник ВОВ. Почти четверть века Степан Микоян испытывал боевые самолеты КБ Микояна, Сухого и Яковлева. Авиация также стала делом жизни Ованеса Микояна, сына Артема Микояна. Предлагаем некоторые страницы из авиаэпопеи рода Микоянов.

 

“АНУШАВАНУ ДОЛЖНО БЫЛО ИСПОЛНИТЬСЯ 12 ЛЕТ”

 

Из воспоминаний Анастаса Микояна

 

К концу июля 1917 г. здоровье мое резко ухудшилось. Сказались перегрузка работой, постоянное недоедание и недосыпание. Как-то по приглашению Шаумяна я вновь зашел к нему на квартиру. Он подробно расспросил меня о работе, о моих впечатлениях, поинтересовался, почему я так плохо выгляжу. Выяснив, в каких условиях я живу и как приходится работать, он предложил мне немедленно уехать в деревню к родным, набраться сил, поправиться и только после этого вернуться вновь к работе. По совету Шаумяна я и его сын Лева выехали к родным, в свои деревни, расположенные неподалеку в районе Лори, чтобы отдохнуть и окрепнуть.

Когда наш поезд въехал в узкое Лорийское ущелье реки Дебед, мы все время восхищались красотой дикой природы, гигантскими скалами, протянувшимися по обеим сторонам ущелья. На этих скалах каким-то чудом росли не только маленькие, но и большие деревья. Река Дебед — небольшая, но очень быстрая, на крутых порогах сплошь покрыта пеной. Воздух становился все свежее. Мне казалось, что в мире не может быть более красивого места. Я доехал до станции Алаверди, а Лева поехал дальше.

Мать, встретив меня, как всегда, с распростертыми объятиями, не знала, что ей делать от радости. Отец, конечно, радовался не меньше, но внешне был сдержан. Особенно были счастливы мои младшие сестра и брат. Младшему брату Анушавану вот-вот должно было исполниться 12 лет. Он вытянулся, был худой, щуплый, как и я в свое время, учился в школе.

* * *

“Артем Иванович был хорошим семьянином. У него большая хорошая семья. Когда он привел Зою Ивановну первый раз к нам домой, она произвела хорошее впечатление… Она оказалась отличной, редкой женщиной. Она сумела в себе сочетать лучшие черты русской женщины с привычками лучших армянских женщин…

Пятнадцатиметровая комната в большой коммунальной квартире на улице Кирова, где жили Артем Иванович с Зоей и наша мама Талида Отаровна, была на редкость высокой — около четырех метров. На дне этого “колодца” весьма и весьма скромная обстановка: “шикарная” кровать с никелированными шарами, тахта Талиды Отаровны, накрытая ковром ее собственной работы, два стола — небольшой письменный у окна и большой канцелярский, исполнявший обязанности обеденного. Пара стульев. Скамья на двух-трех человек. В роли буфета — нижняя полка прикроватной тумбочки, в роли книжного шкафа — верхняя полка той же тумбочки. После свадьбы в комнату въехал дешевенький гардероб, настолько непритязательный, что родственники, возмутившись, подарили молодоженам немного денег, чтобы заменить его чем-то “поприличнее”.

 

ПЕРВЫЙ МиГ

 

Из книги маршала авиации, трижды Героя Советского Союза Александра Покрышкина

“Небо войны”

 

Летом 1939 года в просторном кабинете, отделанном светлым дубом, Микояна и Гуревича приняли Сталин, Молотов, Ворошилов. После Испании разговоров о будущих истребителях в этом кабинете происходило немало. Сталин спрашивал со знанием дела, ценя краткие, точные ответы. Формула “скорость плюс высота”, которой руководствовались конструкторы, выходя на самостоятельную дорогу, ему понравилась.

По воспоминаниям современников, оба руководителя новорожденного конструкторского коллектива действовали четко, расчетливо, деловито. Самолет рождался без грозных приказов и начальственных окриков.

Подвиг конструкторов, спроектировавших истребитель за три месяца, произвел впечатление на самолетчиков всего мира. Конструкция первого МиГа смешанная — крылья деревянные, хвостовая часть деревянная, фюзеляж сварной… На первый взгляд — странный произвол. На самом же деле плод зрелых размышлений: конструкцию создавали под возможности завода, с тем чтобы загрузить все цехи равномерно и выпустить как можно больше истребителей.

В апреле 1941 года некоторые советские авиационные заводы посетили инженеры люфтваффе. Делегацию возглавил германский авиационный атташе, генерал-майор Генрих Ашенбреннер. Большинство немецких военных инженеров, ознакомившихся с первым МиГом, имели высокие воинские звания — старшие офицеры и генералы. Осматривали самолет они с большим интересом, засовывая пальцы в стволы пулеметов, чтобы определить калибр…

Впечатления немцев от встречи с Микояном и его самолетом стали основой секретных донесений Гитлеру, Герингу и руководству люфтваффе. Некоторые из них позже были преданы гласности.

…“В конце визита главный инженер Артем Микоян, проектировавший истребитель МиГ, и брат Анастаса Микояна, народного комиссара промышленности, сказал Ашенбреннеру:

— Мы показали вам все, что имеем, и все, что мы можем, и мы уничтожим всякого, кто нападет на нас!

Это недвусмысленное предупреждение авиационный атташе дословно передал соответствующим германским властям.

Теперь трудно точно установить, был ли показан Гитлеру и Герингу подлинный окончательный отчет комиссии. По словам Ашенбреннера, когда Гитлер услышал о результатах поездки, он воскликнул:

— Никто не знает, как далеко эти люди ушли. Мы должны начать немедленно!

Интересно отметить: маршал Мильх утверждал, что Геринг отказался верить отчету немецких инженеров, знакомившихся с состоянием и возможностями советской авиационной промышленности”. (Из книги бывшего нацистского генерал-лейтенанта Вальтера Швабедиссена “Русские ВВС глазами командования люфтваффе”.)

 

ВОЙНА!

 

22 июня 1941 года. 3 часа 15 минут. На аэродромах под бомбами “юнкерсов” горели МиГи, в основном представлявшие новые истребители в западных округах. Горькая выпала им судьба: большинство самолетов погибло, не побывав ни разу в бою.

А ведь в первых боевых операциях эти истребители могли стать ощутимой силой. Этим и объясняется особый интерес гитлеровцев к советской новинке. По свидетельству иностранных обозревателей, следовавшие за танковыми колоннами агенты разведки люфтваффе имели четкое и конкретное задание — разыскать на захваченных аэродромах МиГ и доставить в Берлин.

Как бы то ни было, но через неделю после начала боевых действий на всем фронте от Черного до Баренцева моря насчитывалось всего три сотни МиГов и около пятидесяти Яков.

Летом 1941 года МиГи были поставлены на оборону Москвы. Эту ответственную службу им поручили весьма своевременно: 8 июля 1941 года Гитлер отдает приказ об уничтожении советской столицы с воздуха.

Для подготовки операции к Москве на больших высотах потянулись вражеские разведчики. 22 июля 1941 года на протяжении пяти часов четырьмя эшелонами пытались прорваться бомбардировщики. Удалось это лишь одиночным самолетам.

Попытки разбомбить столицу предпринимались неоднократно, но отбивались ПВО с честью. Очень многое для этого сделали МиГи. Их было тогда в Московской противовоздушной обороне 170, вдвое больше, чем ЛаГГов, в полтора раза больше, чем Яков.

“Истребитель МиГ-3 (модифицированный и первый крупносерийный самолет семейства “МиГов”) мне сразу понравился. Его можно было сравнить со строгим горячим скакуном: под умелым всадником он мчится стрелой, а тот, кто потерял над ним власть, может оказаться под копытами… Он легко пикировал, набирая скорость свыше пятисот километров, и после этого делал горку до семисот метров, чего не мог дать И-16. А это очень важно. Большая вертикаль обеспечивает высоту, а высота — запас скорости. Словом, в МиГе все соответствовало главному назначению истребителя: атаке!”

 

ЕСТЬ ТОЛЬКО

МиГ — ЗА НЕГО

И ДЕРЖУСЬ

 

Из интервью

с Ованесом МИКОЯНОМ,

советником заместителя

генерального директора

Российской

самолетостроительной

корпорации “МиГ”

 

— Ованес Артемович, признайтесь, ваша судьба была предопределена или все могло сложиться иначе? Как и когда вы сделали свой выбор в пользу авиастроения?

— Я никогда и не думал, что у меня могут быть какие-то другие пути в жизни. Мне такое в голову прийти не могло. Интерес к авиации у меня с детства: отец меня брал на авиационные парады, которые тогда проводились в центре Москвы, потом — в Тушино. Кроме того, я школьником очень любил своими руками делать разные модели. Все-таки мой дед был известный плотник в селе Санаин — в этом я в него пошел.

— А конструкторские гены отца вам передались?

— Думаю, что да. А от деда — любовь к дереву. Я в 12 лет смастерил из листа фанеры настоящую лодку, на которой плавал и под парусом, и на веслах по реке рядом с нашей дачей. Сделал себе деревянный домик — маленький, но настоящий: стены, крыша, мебель, окна, двери, даже печку сложил. Кроме того, я стал делать ракеты с пороховым двигателем — порох достать не было проблемой, так что мои ракеты летали.

— А выбор, куда пойти учиться, стоял перед вами?

— Дальше все оказалось просто. Окончил школу, собрался поступать в МАИ. Но папа мне сказал: может быть, ты сначала немножко поработаешь — чертежником или инженером-техником, чтобы понять, куда ты идешь? Я, естественно, согласился. Месяц отработал на заводе “Знамя труда” как техник-чертежник. На заводе было подразделение нашего КБ, которое сопровождало самолеты, серийно выпускавшиеся заводом. Там в конструкторском отделе я и чертил какие-то узлы, агрегаты. Причем даже по вечерам задерживался, потому что был очень ответственным.

Раз сказано: сделать — значит, надо сделать. Тем же летом поступил в институт на инженера-конструктора. По окончании МАИ пошел работать в КБ, к тому времени уже имени Артема Ивановича Микояна, поскольку папа не дожил до того дня, когда я окончил институт. Он умер в 1970 году, а диплом я защитил в 73-м.

Поработал там в качестве инженера-конструктора, приложил руку к созданию самолетов МиГ-29, МиГ-31, МиГ-27. Некоторые самолеты из тех, что я делал, до сих пор летают.

Потом в стране родилась идея, что мы должны создать многоразовую космическую систему с орбитальным кораблем “Буран”. Было создано научно-производственное объединение “Молния”, которое возглавил один из главных конструкторов нашего КБ, Глеб Евгеньевич Лозино-Лозинский. Я там работал довольно долго, до тех пор, пока мы этот “Буран” не запустили. Был совершен уникальный полет на орбиту, посадка в автоматическом режиме, но этот полет так и остался единственным. После этого я занимался еще сверхлегкой авиацией, мы создавали дельтапланы, а потом вернулся в родное КБ. И сейчас там продолжаю работать советником заместителя генерального директора.

У меня уже пенсионный возраст… Хотя… я мог бы, конечно, что-нибудь еще спроектировать, но, к сожалению, обстоятельства так складываются, что новые разработки у нас сейчас не финансируются. Такие разработки, конечно, ведутся, но что будет дальше — посмотрим.

— Расскажите, пожалуйста, о вашем отце. Каким он вам запомнился?

— Для меня он навсегда просто папа — лучший отец, какой только может быть. Он очень рано ушел из жизни, в 65 лет. Но так получилось, очень уж нервная у него была работа. Не все понимают сложность работы генерального конструктора. Каждая, не дай бог, катастрофа отражалась на его здоровье. Если разбился и погиб летчик, создается комиссия на уровне полка. Если разбился и погиб генерал, как это случилось в 1969 году (26 апреля 1969 г. на МиГ-25П, пилотируемом командующим авиацией ПВО генералом А.Кадомцевым, произошло разрушение лопаток двигателя, и самолет разбился, пилот погиб), собирается комиссия на уровне Политбюро ЦК и Совмина. И там могут нервы так потрепать, — не каждый выдержит.

— Два брата — Артем Иванович и Анастас Иванович — были одинаково талантливы, только один в авиации, а другой в политике?

— Отец с детства был талантлив, как и его брат. Они выросли вблизи Санаинского монастыря, где более тысячи лет копилась мудрость народа. Кстати, интерес к авиации у отца проявился с самых малых лет. Однажды ребенком во время Первой мировой войны он увидел, как у деревни совершил аварийную посадку самолет. Отец долго смотрел, как французский летчик чинил свой “Фарман”, пока не улетел. Может быть, тогда он и подумал об авиации.

— Это какой год был?

— 1914-й. Вся деревня сбежалась поглазеть. Потом все разошлись, а мой отец остался. Ему тогда было 8-9 лет… Он сидел, смотрел — до позднего вечера.

— Дальше пути братьев Микоянов разошлись?

— Отец поехал в Тифлис вслед за матерью и старшим братом Анастасом. Там он окончил школу и вслед за братом отправился в Ростов-на-Дону, где работал помощником токаря на заводе. Потом, опять вслед за братом, перебрался в Москву и тоже работал на заводе токарем. Это была простая жизнь сельского мальчика. Потом его призвали в армию, даже не в авиацию, он попал в танковые войска. Из армии вернулся опять же на завод и пошел по партийно-комсомольской линии. После армии он на заводе “Динамо” был секретарем парткома. А тут случился призыв сил в авиацию. И отец поступил учиться в Военно-воздушную академию имени профессора Жуковского, которая готовила инженеров в области авиастроения, моторостроения, аэродинамики, в общем, готовила военных для авиации.

Курсантом он со своими друзьями сделал маленький самолетик, так называемую авиетку, назвал ее “Октябренок”. Мотор у нее был маломощный, тем не менее самолет летал, и довольно успешно. По окончании академии отца направили на авиационный завод, в конструкторское бюро Николая Николаевича Поликарпова, известного в то время конструктора истребителей.

Через два года он принял участие в конкурсе на разработку высотного скоростного истребителя. Отцу с группой товарищей было поручено работать над новым истребителем. Чувствовали уже, что надвигается война. 8 декабря 1939 года был создан особый конструкторский отдел (ОКО), и уже через три месяца МиГ-1 подняли в воздух.

Было выпущено сто таких самолетов, их дорабатывали, улучшали и стали производить под маркой МиГ-3. К началу войны большинство прифронтовых аэродромов были оснащены этими самолетами. Но значительная часть из них была в первые дни войны уничтожена, не успев подняться в воздух. Потому что к войне не готовились так, как нужно. Летчики не успевали взлететь, топлива на аэродромах не было…

Кроме того, как потом выяснилось, наша военная доктрина предполагала, что воздушные бои будут вестись на высотах 6-8 тысяч метров, где МиГ-3 превосходил другие самолеты. Но оказалось, что противник предпочитает воевать на меньших высотах — до 2-3 тысяч метров, где МиГ-3 уже не так хорош. Поэтому МиГи остались защищать Москву и Ленинград как самолеты противовоздушной обороны. А войскам в это время направили штурмовик Ил-2. Сталину очень понравилась его боевая эффективность. А двигатели у МиГ-3 и Ил-2 был почти одинаковые, одного конструктора, их производили на одном конвейере. И так как двигателей для штурмовика Ил-2 не хватало, то пришлось МиГ-3 снять с производства. Но, тем не менее, первые три тысячи МиГов продолжали воевать. Вот, собственно, история создания первых самолетов.

— В семье у Артема Микояна было трое детей: вы и две ваши сестры. Хватало ли у вашего отца времени уделять всем внимание? Рассказывал ли он о вашей принадлежности к армянскому народу или вы воспитывались в духе интернационализма?

— Мы, конечно, всегда чувствовали отцовскую любовь. Папа, как любой армянин, ждал сына, но и дочерей очень любил, уделял им все свободное время, которое находил в те сложные годы. Я родился уже после войны и всегда ощущал его любовь, заботу. Национальные вопросы в семье никогда не обсуждались. Хотя я знал, что я армянин, папа иногда со мной говорил по-армянски, называл меня Балик-джан. Но он воспитывал во мне патриота и гражданина Советского Союза.

— Вы знаете, где корни вашего рода?

— После подписания Гюлистанского договора персы не торопились уходить из Арцаха, более того, мстили тем армянам, кто сотрудничал с русскими. Персы убили нашего прадеда Саркисяна вместе с его женой и старшим сыном. Когда трое младших сыновей вернулись домой, соседи им рассказали, что их родители и старший брат убиты и посоветовали бежать, пока персы не уничтожили всю семью. Они пошли в сторону Тифлиса. По дороге один трагически погиб. Два оставшихся в живых брата шли горами, чтобы не встречать людей, и однажды увидели сверху какое-то село на горном плато. Так они попали в Санаин. Местный священник помог им похоронить по-христиански брата. Младшего брата звали Мико, и священник записал его Микояном. Старший был Алексан и стал Алексанян. С тех пор Микояны живут в Санаине, а Алексан женился на девушке из соседнего села, и теперь в том селе живут Алексаняны. Этот Мико Микоян приходился Анастасу Ивановичу и моему отцу дедом.

Гюлистанский договор был подписан в октябре 1813 года, поэтому 2013 год — год двухсотлетия нашей фамилии. Такой фамилии я больше не встречал. Так что все Микояны, возможно, — наши родственники.

— А насколько вы сегодня связаны с Арменией, приезжаете ли туда?

— Я стараюсь почаще приезжать в Армению, родственников надо навещать. Хотя я и сам считаю Санаин своей родиной. И каждый раз, когда я бываю там, я ощущаю себя дома. И это дает мне силы и физические, и духовные. И творческие, наверное. В общем, там я заряжаюсь энергией. В 2005 году, когда мы отмечали сто лет со дня рождения моего отца, делегация КБ приехала в Санаин. С нами были два заместителя гендиректора, и оба признались: мало где есть такая красота! Почему же, сокрушались они, мы сюда не ездим… Ездим куда-то в Европу, хотя здесь гораздо красивее, чем где бы то ни было.

— Вы владеете армянским?

— К сожалению, не могу сказать, что я им свободно владею. Хотя в детстве учился говорить, писать и читать. Но поскольку практики не было, все стало забываться. Когда приезжаю в Армению, начинаю вспоминать.

 

КАК МЕНЯ

СБИЛ ЯК

 

Из воспоминаний

Степана Микояна

 

…16 января 1942 года нас по тревоге подняли. Командиром моего звена был Владимир Лапочкин, опытный летчик, который имел орден Красного Знамени за отражение первого налета на Москву. Мы парой взлетели и пошли на Истру — нам сообщили, что там появился “Юнкерс”. Когда мы подошли к Истре, там уже никого не было. И вот мы идем: Лапочкин — командир, я — ведомый. Вдруг я увидел три истребителя, идущих нам навстречу, немножко выше. Я к ним подошел сзади с разворотом, а это наши Яки. И вдруг гляжу — левый ведомый делает резкий разворот и становится мне в хвост. Я встал в вираж, а он в хвосте у меня, причем близко от хвоста, не больше 50 метров.

Я, понятно, и не думал, что он будет в меня стрелять, и стал из виража выходить. Только вышел, вижу — зеленая “трасса” бьет по крылу (пулеметные трассирующие пули — зеленые). Хорошо, что трасса прошла левее фюзеляжа. Стрелял он в упор, и если бы попал в фюзеляж, то конец — бронеспинка бы не спасла… Тут смотрю, мое крыло у самого фюзеляжа “раздето” и горит. Я сразу стал снижаться для посадки. Вообще-то полагается, когда пожар, прыгать с парашютом, но я о прыжке даже не подумал. Решил садиться “на живот”. Тут пожар разгорелся еще больше, по-видимому, из-за того, что скорость стала меньше. Причем бензин протек в кабину, и там горел. У меня обгорела штанина мехового комбинезона, перчатки, лицо, кисти. Я закрывал лицо левой рукой и все-таки сел. Некоторые моменты совсем выпали из памяти. Помню, как начал выравнивание, а потом самолет уже стоит, вернее лежит — шасси-то убрано. На мне горит целлулоидная планшетка, я стал ее снимать. Вылез из кабины — упал на крыло. Именно тогда и сломал колено, а не при посадке. Потом помню только, что лежу в снегу метрах в десяти от самолета. Но как отползал, не помню. Я решил, что обе ноги ранены пулями, но оказалось потом, что одна обожжена, а вторая сломана.

Машина горела очень красиво: зеленый самолет, красное пламя на фоне белого снега и фейерверк рвущихся снарядов, которыми был заряжен самолет.

Пока я лежал на снегу, надо мной прошел ведущий. Я помахал ему рукой, чтобы он понял, что я жив. Лапочкин прилетел в полк и сказал: “Микояна сбили, но он жив”. А вообще, где командир это время пропадал, я не знаю.

Потом какие-то ребятишки на лыжах, проходившие мимо, подошли ко мне. Уложили меня на лыжи и потащили к дороге, где оказались сани с лошадью. Меня погрузили и повезли в полевой госпиталь. Обгоревшее лицо стало замерзать (мороз был градусов 20), кто-то закрыл лицо шапкой. Летчик, который сбил меня, оказался из того полка, где был Володя Ярославский. Он сказал после посадки: “Кажется, я своего сбил. А чего он мне в хвост полез?”

Я сутки провел в полевом госпитале. Ожоги очень болели, сестра смазывала их марганцовкой, тогда становилось легче. Приехала за мной “санитарка” из Москвы. Привезли в Москву, в больнице я лежал почти два месяца. Приезжал ко мне полковник из ВВС, позже он стал моим товарищем — Михаил Якушин, известный летчик, воевавший в Испании. Он занимался этим делом — писал проект приказа. Я читал потом приказ, у меня даже копия есть. Там сказано: “Младшего лейтенанта Родионова отдать под суд, а степень вины лейтенанта Микояна установить после его выхода из госпиталя”. Однако ни его не судили, ни со мной потом никто не разбирался. Он продолжал летать четыре месяца, а в июне геройски погиб.

 

Подготовил

Валерий ГАСПАРЯН

 

В подборке использованы материалы из российских СМИ,

а также газеты “Ноев Ковчег”.

 

На снимках: семья Микоян в полном составе; МиГи послевоенной конструкции; Артем Микоян; Степан Микоян.