Артемий АЙВАЗЯН: “Нашлось немало людей, которые вовремя спасли меня от излишней популярности”

Архив 201010/07/2010

солист армянского госджаза Рашид БейбутовПродолжаем публикацию воспоминаний известного композитора и дирижера Артемия АЙВАЗЯНА (1902-1975), создателя легендарного Госэстрадного оркестра Армении, фактически первого национального джазового коллектива. Он успешно руководил им почти двадцать лет и уступил место преемнику — Константину Орбеляну. Его музыка была любима народом, она и сейчас звучит весьма актуально и вызывает волны ностальгических переживаний. Среди них “Джан Ереван”, “Шагай вперед, мой караван…”, незабываемые бренды из фильма ”О чем шумит река” и многое другое. Что касается воспоминаний музыканта, то они — замечательное отражение того ушедшего времени.

Продолжение.
Начало в номере “НВ” от 8 июля.

…Итак, я выехал в 1936 году в Ереван, куда переселились мои родители. Прежде всего я отправился в Союз композиторов. В ту пору он и его тогдашние руководители помещались в двух-трех маленьких комнатках в доме по улице Абовяна. Моя просьба принять меня в члены Союза композиторов не вызвала энтузиазма. Кое-кто оглядел меня даже подозрительно. Руководители союза переглянулись и слегка усмехнулись: “Зачем вам это? Вы же прекрасный виолончелист”. Такой прием меня немножко расстроил. Заметив это, один из руководителей союза успокоительно заявил: “Только, пожалуйста, не думайте, что это нарочно. Мы это дело разберем”.
А пока его разбирали, я принялся за новую и сложную работу. Это была с моей стороны, конечно, смелость. К тому же смелость недостаточно оправданная. Я начал сочинять комическую оперу на сюжет нашего классика Акопа Пароняна. Опера называлась “Тапарникос”. А либретто было написано режиссером Вартаном Аджемяном. Вскоре я убедился, что сочинить оперу иногда гораздо легче, чем добиться ее постановки. Борьба за появление оперы на сцене совпала с моим больным душевным настроением. Я потерял мать, а вслед за ней и отца. Мне было тяжело вспоминать подробности всех этих моих несчастий. Так или иначе, опера была поставлена. Режиссером-постановщиком стал Вартан Аджемян, дирижером — Михаил Тавризян, художником — Михаил Арутчьян. Основные партии пели Айкануш Даниелян, Павел Лисициян, Тигран Айвазян и другие.
Жанр оперы — жанр наиболее трудно воспринимаемый. А посему вы можете себе представить бурную радость, которую я испытал, глядя на тот шумный успех, какой имело мое произведение. Превосходный режиссер-постановщик, талантливый дирижер, тончайшее художественное оформление, первоклассные артисты так украсили мою музыку, что она начала нравиться мне самому. А это со мной редко бывает. Народ полюбил мою оперу, и ставилась она часто. Шла она долго с неизменным успехом. Театр готовился к Декаде армянского искусства в Москве. Весь репертуар был намечен, отобран и строго ограничен. Оперный театр готовил четыре спектакля, и в том числе мою оперу. Уже было сделано оформление, заказаны костюмы. И вдруг все изменилось. Приехавший из Москвы некто К., назначенный директором нашей оперы, пожелал тоже фигурировать на декаде. Для этого он избрал наиболее верный путь. Заделался автором либретто балета Хачатуряна, спихнув меня с моей оперой в сторону. Либретто он назвал “Счастье”, но весь театр очень скоро переименовал его в “Несчастье”. Не обладая ни литературными, ни драматургическими способностями, директор тем не менее решил добиться своей цели. Балет (именуемый ныне “Гаянэ”) был поставлен. Однако даже очаровательная музыка Арама Хачатуряна не могла затушевать бредовое либретто нового директора. А ведь моя опера прочно вошла в репертуар театра и шла с неизменным успехом. Признаться, я был сильно оскорблен. Забрав партитуру, я раз и навсегда унес ее из театра.
Вышестоящие организации пожелали создать в Армении какой-нибудь коллектив — живой, веселый и национальный. Что-нибудь вроде джаза. Это дело поручили мне. Вначале я был очень перепуган.
Это дело не имело никаких традиций, я не располагал никакими примерами, которые помогли бы мне встать на правильный путь. Тогда в Закавказье не существовало эстрады вообще. Кроме того, мне хотелось сделать джаз жизнерадостным, живым, подвижным и театрализованным.
И вот я стал искать хороших музыкантов, певцов, танцоров. Я пригласил превосходного трубача — дирижера Ц.Вартазаряна и режиссера А.Мартиросяна. Но я бы не сказал, что окружающие мне слишком помогали. Раздавались голоса о профанации армянской музыки. На репетициях я видел вокруг себя саркастические улыбки. А иногда слышал и возмущенные возгласы. Пару раз меня даже “прокатили” в газете, так сказать, авансом. Все это постепенно создавало неважную репутацию еще не родившемуся коллективу. А я-то наивно рассчитывал, что буду несомненно пользоваться поддержкой. Я был тогда молод и неопытен.
Пришлось обратиться в высшие инстанции. Приняли меня весьма приветливо:
— Пустяки. Не обращайте внимания. А главное, не думайте…
— Что это делается нарочно, — добавил я, повернулся и вышел из кабинета.
Продолжая свои поиски кадров, я как-то летом забрел в сад имени 26 комиссаров. Близился вечер, но летний зной еще не спадал. Кое-где на деревьях висели бумажки, прибитые гвоздиками, на которых от руки чернилами было написано: “Сегодня западные танцы”. Распаренные от жары и очередного танца, судомойки и уборщицы со своими кавалерами сидели и поглощали мороженое. В стороне расположился “оркестр”, состоящий из трех человек. На барабане играл небольшой тщедушный юноша. В перерывах между танцами он вставал и пел в рупор танго “Утомленное солнце”… Голос его был своеобразно сладкий, характера восточного. Когда я предложил ему попробовать свои силы в “Джазе Армении”, лицо его озарилось радостью. Мне нужно было знать его имя и фамилию. Он ответил — Рафик Бейбутов (со временем ереванский парень Рафик стал народным артистом СССР Рашидом Бейбутовым — ред. “НВ”). Я пригласил еще одного исполнителя из Баку. Это был Сергей Периян, певец с очень благородной манерой пения. Заполучил трех превосходных танцоров — братьев Ордоян. Я интересовался, искал и набрал вначале небольшое количество музыкантов, с которыми начал работать. Много души отдал я этой работе. Немало времени уделял я и Бейбутову. Хотя он и обладал большой музыкальностью и от природы поставленным голосом, но мне пришлось, как каждому художественному руководителю, прививать ему вокальную культуру и устранять некоторые излишние пошибы.
В ближайшие месяцы должно было состояться наше пробное выступление в саду “Флора”. Сад был плохо освещен, контролерши шныряли с фонариками, хотя освещать было некого. Зрительный зал был безмолвен и абсолютно пуст. На последующих концертах не изменилось ровно ничего. Очевидно, ничего хорошего мы из себя не представляли. Перед показом армянского искусства в Москве прибыли в Ереван в качестве руководителей декады народные артисты Рубен Симонов и Александр Мелик-Пашаев. Я был изумлен, ошарашен, потрясен, когда после публичного прослушивания руководимого мною коллектива они вскочили с места, начали с восторгом меня тискать в объятиях и восклицать: “Это чудесно! Эта необычно! Колоритно! Это то, что надо!”
Джаз был тотчас включен в программу декадного концерта, а дотоле возмущавшиеся скептики подошли ко мне с умильными лицами и распростертыми объятиями: “Это прелестно! Это чудесно!”

Весть об этом происшествии молнией облетела весь город. На улице бывшие недовольные при встрече со мной восторженно хватали меня за руки, обнимали и даже целовали. А их лица довольно удачно изображали радость. Через два дня на наш концерт в Малый зал филармонии трудно было попасть. Перепродавали билеты. Я не верил своим глазам. А в зрительном зале почти после каждого номера слышался восторженный рев. Этот рев ласкал мой слух. Короче говоря, ереванская репутация была закреплена. Оставалось приобрести ее и в других городах, а эта задача, как ни странно, оказалось значительно более легкой. И, наконец, мы очутились на Декаде армянского искусства в Москве. Обуреваемые волнением, мы ждали вечера и правительственного концерта. Признаться, я не ждал да и не смел ожидать того шумного, того громадного успеха, который имел “Джаз Армении”. Некоторые номера нашей программы пришлось даже бисировать. Этот день стал для нас большим праздником. То была большая победа. Дельцы из московских концертных организаций уже стали нас рассматривать как хороший и ходкий “товар”. И тотчас на таких первоклассных концертных площадках, как “Эрмитаж”, стали организовываться наши ежедневные концерты в течение месяца. Такое было доступно далеко не всем артистам и коллективам. Мы приобрели репутацию одного из трех лучших, ведущих джазов в Советском Союзе. Наравне с нами, и то не всегда, котировались лишь джазы Леонида Утесова и Эдди Рознера. Для армянского молодого коллектива это можно было считать, несомненно, громадным достижением.
Благодаря живой, непосредственной и колоритной программе, ярко окрашенной национальными чертами, мы стали исключительно популярны. Без национального аромата мы стали бы, несомненно, безликими. Итак, за Москвой последовало приглашение выступать ежедневно в течение месяца в Ленинградском саду отдыха. Успех был и там исключительный и вдохновляющий на новые подвиги. За Ленинградом последовали Киев, Харьков, Рига. И успех все нарастал. Ярко запечатлелись концерты в Одессе в оперном театре. Очевидно, всех наших болельщиков трудно было сдержать, и администрация театра потребовала помощь. Спасать положение явилась конная милиция. Такую же картину можно было наблюдать в Тбилиси, где с большим трудом удалось навести порядок, опять-таки при помощи конной милиции. А в Баку в дни наших концертов неоднократно нарушалось транспортное движение на улице перед филармонией. Не осталось уголка в нашей необъятной стране, где не побывал бы “Джаз Армении”. И это были не только театры и концертные площадки, но и воинские части, крупные заводы и палубы кораблей. Популярность джаза росла с каждым днем. Бывало, директора театров и дворцов культуры сидели в гостинице, у меня в номере, и горячо спорили о том, кому достанется завтра или послезавтра наш коллектив. Я начинал опасаться, что стану знаменитостью. К счастью, это произошло лишь на непродолжительный срок. Нашлось немало людей, которые вовремя спасли меня от излишней популярности. После первой гастрольной поездки мы вернулись в Ереван. И вдруг меня совершенно неожиданно назначили заместителем директора и художественным руководителем филармонии. И в беспокойной голове моей постепенно начала созревать мысль о том, что все эстрадное следовало бы отделить от филармонии и создать самостоятельное учреждение. Высшее руководство мою мысль одобрило. Меня поддержали, вопреки бурным протестам директора филармонии, и назначили руководителем организуемой “Армгосэстрады”. Новое учреждение принялось за работу с невиданным размахом и развернуло кипучую деятельность.
Собирая и выращивая наши местные эстрадные кадры, мы попутно приглашали артистов и коллективы извне. Среди приглашенных нами были иногда и артисты оперетты. Приезжал к нам на гастроли и джаз Эдди Рознера. Побывал у нас со своими вечерами даже Ваграм Папазян. Всего сейчас и не припомню. В общем, учреждение наше процветало. А я с тех пор был единогласно признан основоположником эстрадного искусства в Армении.
Вскоре в нашем же помещении был организован и театр оперетты. Худруком и директором этого театра пришлось быть мне. Надо признать, и признать совершенно объективно, что облик театра оперетты нам удалось совершенно изменить. Значительно увеличились оркестр, хор, балет. Появились качественные национальные постановки. Театр был всегда переполнен. Стала проявлять интерес к театру и интеллигенция. Неизмеримо вырос художественный авторитет театра.
Стали появляться зрители, ранее не питавшие никакого уважения к этому театру, да и ко всему жанру оперетты. И тут зашевелились и насторожились люди, призванные спасать меня от излишней популярности. Не слишком ли гладко двигается дело? И в газете появилась статья. Большая статья за подписью двух уважаемых людей. В этой статье, вопреки логике, истине и элементарной добросовестности, смешивалась с грязью вся новая, положительная и интересная деятельность наглядно растущего театра. Все ценное и новое не нашло места в этой статье. Редактор газеты, которого я посетил, задумчиво почесал затылок.
— М-да. Малость перегнули. Недоглядели мы. Но знаете что?! Это по недомыслию. Вы не думайте, что…
— Что это сделано нарочно, — услужливо перебил я его.
Редактор с радостным удивлением взглянул на меня.
— Как вы догадались, что я хочу сказать?
— Да уж так, догадался. По привычке. — Сказав это, я повернулся и ушел.

Вспоминается поездка “Джаза Армении” в Иран для обслуживания расположенных там частей Советской армии. Руководство нашей республики одобряло это наше желание, однако в Тбилиси один из ответственных работников (будем именовать его товарищ С.), правомочный решить этот вопрос, не проявил должной решительности. Это было в 1942 году. Я сидел в тбилисской гостинице, когда отворилась дверь моего номера и вошел наш администратор. Он держал в руках маленькую, изящную корзиночку. Из нее выглядывали горлышки бутылок армянского отборного коньяка, задрапированные сочными фруктами. Видя мое удивление, он снисходительно улыбнулся: “Я узнал домашний адрес товарища С. и еду к нему”.
— Помилуйте, удобно ли это?
— Вполне, — заявил он убежденно и ушел.
Было 9 часов вечера. Дальнейшее, насколько мне удалось узнать, развернулось довольно быстро. Доехав до места назначения, администратор выяснил, что С. лег отдохнуть и спит. Наш администратор спустился в садик, сел на ступеньки и вперил взгляд в темное окно. Он терпеливо ждал. Примерно через час в окне появился свет, и наш администратор со своей корзиночкой вновь поднялся к дверям квартиры товарища С.
Прием ему был оказан довольно холодный. Однако, не смущаясь, наш администратор произнес в передней горячую, взволнованную и совершенно бессмысленную речь. Минут через десять он сидел с товарищем С. в столовой, ласково поглаживая свою корзиночку. А через три часа, когда администратор уходил, в передней он и хозяин дома целовались взасос. На следующий день были оформлены все документы, и вскоре “Джаз Армении” выехал в Иран.
Для описания концертов в Иране у меня не хватает красок. Это был подлинный триумф. Мы обслужили все воинские части, получили десятки восторженных отзывов и удостоились самой горячей солдатской благодарности. Попутно шли наши концерты в самом Тегеране. Успех их тоже не поддается никакому описанию. Народ кричал, вскакивал с места, стонал и проливал слезы радости. А на улице по окончании концерта нас ждали толпы. Когда мы выходили на улицу, вспыхивала бурная овация.
Через год все это повторилось вновь. Джаз снова был в Иране и выступал с тем же успехом. А вернувшись в Ереван, “Джаз Армении” стал готовиться к поездке на фронт. На передовые позиции, в Керчь. В самые горячие дни. В день, когда джаз прибыл, чтобы дать свой концерт, военные готовились хоронить сапера, подорвавшегося на мине. Этим сапером оказался четвертый из братьев Ордоян, танцоров нашего джаза. Хоронили его под нашу печальную музыку… Два месяца в самой напряженной обстановке продолжались концерты джаза в войсках под Керчью. Они вдохновляли бойцов и привносили оптимизм там, где он был нужнее всего, — на фронте. Недавно, выступая в Ереване по телевидению, бывшая медсестра Лидия Николаевна Карпова поделилась некоторыми своими впечатлениями с телезрителями: “Я видела на фронте многое. Но я никогда не видела, чтобы боец, умирая, пел. И эта песня была “Джан, Ереван”. А Мисак Овакимян, солдат морской пехоты, рассказывал о том, что с этой песней на устах наши шли в бой”. Однако эту песню, сыгравшую определенную и такую ощутимую роль, в то время, к сожалению, не издали. Но, конечно, не нарочно! Ее напечатали в сборнике песен различных композиторов через… 20 лет. Я рад, что дожил до этого дня. Я всегда умел ждать!
После Керчи начались продолжительные гастроли джаза по многим городам Советского Союза. Нам сопутствовал неизменный успех. О нас писали теплые статьи в Москве, Ленинграде и других городах. Некоторые зрители писали письма в ереванские газеты и в Министерство культуры, выражая свой восторг. И среди этих писем было только одно чрезвычайно ругательного свойства. Его написал житель Еревана, слушавший наш концерт в Москве. Несколько позже я имел удовольствие с ним познакомиться. В искусстве он, как оказалось, вовсе не разбирался, но носил модную бородку. И я невольно вспомнил восточную поговорку: “Если бы борода приносила пользу, козел стал бы шейхом”.
И так, год за годом путешествовал “Джаз Армении” со своими песнями и танцами по нашей необъятной стране. Я стал утомляться, да и здоровье не позволяло мне вести столь бродячий образ жизни. К тому же появилось и много трудностей. И кончилось это тем, что во время второй декады армянского искусства в 1956 году я подал в Москве вышестоящим инстанциям весьма краткое заявление следующего содержания: “Прошу освободить меня от должности художественного руководителя джаза, которую занимал 19 лет”. Никаких мотивировок я не приводил. Заявление мое по своему смыслу и лаконичности вызвало крайнее удивление. Как это может человек сам, по доброй воле уступать свое место другому? — гадало мое начальство, не привыкшее к явлениям подобного рода. Меня спросили: “Что это вы, голубчик, написали? Небось, пошутили?” Я ответил: “Нет! И, пожалуйста, не думайте, что это нарочно”. Итак, я распрощался с “Джазом Армении”, со своим детищем, которому отдал много мыслей, чувств и души.