Армянский триптих космонавта Сереброва

Архив 201325/07/2013

Предлагаем отрывок из беседы Е.Добрыниной с космонавтом, профессором Московского физтеха Александром СЕРЕБРОВЫМ, вспоминающим армянские эпизоды своей космической жизни.

-Жалко мне, что ни один армянин в космос не слетал. Очень я об этом сожалею. Они столько для космоса сделали… — говорит один серьезный мужчина другому (армянин в космос летал, причем дважды — гражданин США Джеймс Багиян — “НВ”).
Что любопытно, произносит эти слова русский. И сожалеет искренне. А его собеседник-армянин вроде кивает, но так, без лишнего трагизма: да ничего, у армян все и без полетов неплохо получилось…
Еще любопытнее, что оба при этом не лукавят и не соблюдают политес. И каждый знает, о чем говорит, не понаслышке.
Первый — летчик-космонавт, Герой Советского Союза, кавалер двух орденов Ленина, ордена Октябрьской революции и множества других наград. 4 полета, 372 суток и 22 часа суммарно на орбите, 10 выходов в открытый космос. Физик, профессор МФТИ, автор множества научных и популярных трудов и прочая и прочая — Александр Серебров. Крупный, большеголовый, мощный, даром что уже “на пенсии” и космическую эпопею завершил. Второй — Эдуард Ханян. Крепкий, жилистый, поджарый, тоже уже немолодой, но по-прежнему “в форме”. Теннисист, мастер спорта международного класса, человек-легенда армянского, да и не только армянского тенниса.
Один из собеседников четырежды видел землю размером, ну, конечно, не с теннисный мяч, но все-таки небольшой и шарообразной. Мало кому подобное удалось. Серебров из всех землян стал пятьдесят первым таким счастливцем. Второй смог теннисный мяч вплотную приблизить к звездам — хоть с кавычками слово пиши, хоть без них. Выигрывал турниры, создал буквально с нуля армянскую теннисную школу. Именно с подачи неутомимого, энергичного и деятельного Ханяна космонавты полюбили теннис и даже стали вместе с мастерами мяча и ракетки проводить в Москве знаменитый Турнир им. Гагарина. А Серебров гордится тем, что сумел зазвать на корты в городок космонавтов самого Бориса Ельцина, а с ним и массу vip-персон.
Приход журналиста прерывает беседу в формате “вечер воспоминаний”. Разговор шел о том, как “сборная СССР по космосу” из инженеров, членов отряда космонавтов проходила тренировки на олимпийской базе в Цахкадзоре. И как там было красиво, несмотря на влепленный прямо в пейзаж цементный завод, который, к счастью, закрыли (речь о заводе в Раздане — “НВ”). И как славно было космонавтам совершать полеты на горных лыжах с цахкадзорских склонов 2200 м высотой, пробовать в гостях у друзей ароматный хаш (“мы от этого запаха просто с ума сходили!”). Вообще какой яркой, азартной и насыщенной, хоть и достаточно сложной, была тогда жизнь. Серебров осторожно спрашивает Ханяна, “осталось ли там сейчас хоть что-то”, облегченно вздыхает, услышав, что все цело, база работает, а Цахкадзор по-прежнему полон и туристов, и спортсменов.

Разговор переходит в другое русло — присутствие “третьего лица” явно располагает к обобщениям:
— Армянский характер я представляю себе в трех “картинках”, как в трех частях триптиха, — отвлекается Серебров от курортно-спортивной темы. — С какого начать? Давайте с самого давнего. Первое мое впечатление об армянских ребятах сложилось в 1971 году, когда я был еще аспирантом легендарного Физтеха (МФТИ) и мы поехали в стройотряд на Сахалин. Вот там-то, на СахалинЕ (местные жители ударение ставят только так), вместе с нами работал стройотряд из Армении. Они приезжали в апреле, человек пятнадцать, брали в аренду грузовой “газик” — и вкалывали с утра до ночи, пока в воздухе не начинали летать “белые мухи”, то есть до октября-ноября. Строили все, я удивлялся их работоспособности. Причем у них никогда не было конфликтов ни с властями, ни с населением, ни с другими стройотрядами. Мы с ними дружили. Они нас даже научили готовить из свинины на редкость вкусные штуки — как вспомню эти жареные свиные уши…
Вторая часть моего армянского триптиха — научная. Был недалеко от Гарни Институт космической астрономии под руководством академика Григора Гурзадяна. И хотя с ним лично я встречался лишь однажды, с армянскими астрофизиками мы работали очень много — и на Земле, и на орбите, где использовали их разработки. Например, ультрафиолетовый телескоп “Глазар” — “Глаз армян” мы его называли. Разрабатывал его целый коллектив — и армяне, и русские ребята: Крмоян, Захарян, Кашин, Гаспарян и другие, я сейчас даже все фамилии-то не вспомню.
Этот телескоп (а использовали его на орбите один за другим несколько космических экипажей, и наш в том числе) позволил сделать несколько очень важных открытий в сфере астрофизики. А мы непосредственно участвовали в разработке. Мы же должны были менять в нем специальные кассеты с фотопленкой и доставлять их потом на Землю и по своему опыту работы в космосе советовали, как это удобнее и лучше сделать. Что тут сказать — ученые там, в Гарни, были высочайшего международного уровня. Я все-таки первый физик на орбитальной станции и в данном случае могу говорить со знанием дела. До сих пор вспоминаю их с теплым чувством, работать с ними для меня было очень интересно.
Третья часть нашего триптиха — культурная. Причем во всех проявлениях: от застолья до древних манускриптов. Когда мы приехали в Армению, у нас настало некоторое “послабление режима” — можно было позволить себе “рюмку пива” и чего-то покрепче. Но ни одного пьяного не было ни с одной стороны! Культура застолья не позволяла. Зато я с наслаждением вспоминаю, как однажды за столом красиво, умно, артистично пикировались грузин, профессор медицины, врач нашей группы Леван Стажадзе и знаменитый летчик-испытатель, Герой Великой Отечественной армянин Константин Малхасян. Никакой КВН и рядом не стоял! Это было такое шоу, такие экспромты — одновременно острые и уважительные к собеседнику и абсолютно блестящие по исполнению.
Но если серьезно, то самым сильным потрясением для меня в Армении стал Матенадаран. И биография Месропа Маштоца. Кем был этот человек для нас всех, а не только для армян, выражается одним словом — Учитель. Мы смотрели на древние манускрипты, не имея, конечно, права к ним прикоснуться, с совершенно особым чувством. Да и сам Ереван, когда глядишь на него с холма, со ступеней Матенадарана, — замечательный город. Мне особенно нравится то, что построен он из розового туфа, а не из серого камня или бетона безликого… Розовый цвет теплый, он даже как-то умиляет. Вот если бы еще водители в Ереване хоть с каким-то “умилением” соблюдали правила, совсем было бы хорошо. Но нам объяснили местные порядки: “Запорожец” уступает всем, “Жигули” уступают “Волге”, а “Чайке” уступают все, какой бы свет ни горел на светофоре! Вот и все ПДД. Ну нет в мире совершенства, что поделать.

Культура Армении — тема вообще-то бесконечная. Я вспоминаю, как три раза побывал в Эчмиадзине. И один из этих визитов был отмечен тем, что меня почему-то избрал своим собеседником Католикос Всех Армян Вазген I. До сих пор не знаю, почему, рядом были и дважды Герои Советского Союза, и знаменитости… Но мне по-настоящему повезло, и я имел с Католикосом 20-минутную беседу. Говорили по-русски, он прекрасно на нем изъяснялся. И это было очень красиво и очень достойно. Просто беседа о непреходящих ценностях, о том, как надо жить, что делать, чем должен довольствоваться человек… Причем у него не было ни малейших притязаний на величие, он держался просто и естественно… Такие вещи врезаются в память. Ну, а четвертая часть…
— Тогда уже и не триптих…
— Ну, неважно. Пусть будет что угодно. Эта четвертая часть — спортивная. Тот самый Цахкадзор, где мы тренировались перед полетами и проходили реабилитацию после них (помню, Геннадий Стрекалов был еще ослаблен после своего полета в космос, катался он на “широких ногах”, но с неменьшим удовольствием, чем все остальные). Все было по-настоящему здорово организовано. Разве что ванную сделали, как сами они говорили, “по-армянски”: в синем кране горячая вода, а в красном — холодная. Но все остальное было на высоте, в прямом и переносном смысле! …К космосу я шел целенаправленно. Еще со школы. В 1957 году я жил в городе Кирове. И вот возвращаемся мы с моим тренером Брежневым Николаем Александровичем с вечерней тренировки по фигурному катанию. Искусственного льда тогда не было, лед в трещинах, прыгал я много и падал соответственно тоже, все болит… Мы идем, и тренер говорит: смотрите, вот звездочка летит… А я перед этим перечитал всего Беляева, Жюля Верна… Надо же, говорю. Хорошо бы туда попасть!
Еще через год я встретился с одним парнем, студентом Физтеха. И он рассказал, что там есть особенный факультет, его студенты свои ракеты запускают, а на 4-м курсе курсовая работа — самостоятельный полет на самолете.
В общем, я с первого раза поступил на аэромеханический факультет и дальше шел к своей цели не сворачивая. Кстати, медицинский отбор проходил с одним парнем-армянином, Гургеном Иваняном. Хороший был парень. Храпел только здорово. И домой меня к себе пригласил, напоил чачей с бастурмой, а когда я вернулся в Москву, меня сразу выдернули на медосмотр… в общем, пришлось все анализы пересдавать, сами понимаете, что у меня в крови творилось. Гургена все-таки не взяли, а жаль. Я уже говорил — вообще мне очень жалко, что ни один армянин так и не попал в космос. Мы делали общее дело, и их вклад был очень велик…
А сейчас все, по сути, рухнуло, и непонятно, что делать, и руководят нами “ботаники”… Но это долгий и грустный разговор.
“Ноев Ковчег”
(с сокращениями)

На снимках:  На тренировке. Слева направо: космонавты Леонид Попов, Александр Серебров, Светлана Савицкая; Александр Серебров и Александр Викторенко перед стартом.