Армянские следы: от сиднейского некрополя до церкви на Яве

Архив 201128/06/2011

Время экипажа “Армении” сильно уплотнилось: дел невпроворот, и хотя предстоит немалый путь, ребята психологически настроились на возвращение домой. Впрочем, это совсем не помешало Зорию БАЛАЯНУ сотоварищи найти в лабиринтах города Сурабая на Яве церковь Святого Геворга. Но каждый армянский божий дом — это и могилы соотечественников, старые и новые, — целый пласт истории, следы армянского времени. Начальник экспедиции размышляет на эту печальную тему… БЕСЦЕННЫЙ АРХИВ СУРБ ГЕВОРГА
Читатели, думаю, помнят историю, рассказанную нам в Сиднее тетушкой Мартой Абкар. О том, как девяностолетняя Марта вместе с сыном вылетела из Сиднея в индонезийский порт Сурабая только для того, чтобы возложить цветы на могилу своего отца. Во время нашей беседы у нее дома она выразила удивительно тонкую и трогательную мысль: “Когда видишь конец дороги, ведущeй к смерти, то начинаешь думать о своих долгах”. Напомним и о том, что она, по сути, изменила маршрут “Армении”. Именно от нее мы узнали, что церковь в Сурабае, где она выросла, существует и поныне и что, более того, она даже функционирует. Подчеркнула и то, что на стенах сохранились армянские надписи. Разумеется, где-нибудь в Европе или Америке при подобной ситуации мы вряд ли изменили бы маршрут, зная, что в такой недосягаемой дали уже нет соотечественников, да еще когда все сроки вышли и впереди долгий путь. Во всех источниках приводится лишь один снимок церкви в столице Индонезии Джакарте и при этом доподлинно известно, что той церкви Святого Ованнеса уже нет. Снесли. Там проходит улица без тротуаров. А вот про Сурабаю, про церковь Святого Геворга есть только какое-то безадресное упоминание. Никто уже не знал, как она выглядела. Был только у меня старинный снимок, который дала мне Марта.
Виз индонезийских у нас нет. К счастью, срок моего паспорта вышел. Мне в голову не приходило смотреть, но почему-то все, кто давали ранее визы, тоже не обращали внимание, что она кончается. Позвонил почетному члену экипажа “Киликии” и “Армении”, генеральному секретарю МИД Шагену Авакяну. Мне оформили новый паспорт и заодно с индонезийской визой.
На “Армении” после Сиднея должны были в австралийском порту Кейнс проводить очередной (сроки подоспели) регламентно-диагностический осмотр двигателя, да и не только двигателя. Именно в Кейнсе есть фирма-представитель нашего двигателя. А это долгая история. К тому же есть еще там и другие ремонтные работы, связанные с парусом, автопилотом и т.д. Значит, у меня есть время. Лечу в Дели, куда Шаген переслал новый паспорт. Остановка в Сингапуре, где можно три дня походить, если ты пассажир транзитный. Встретил меня известный в городе ученый, профессор Гагик Гурзадян — сын академика Григора Гурзадяна. Вскоре встретились у церкви святого Григора Просветителя со всей общиной. Договорились о будущем приеме “Армении” в Сингапуре. Вылетел в Дели, а оттуда в чудовищную жару вновь через Сингапур лечу в Джакарту. Все подобного рода и другие внеплановые расходы оплачивает Ральф Йирикян. Спешу. Надо успеть к прибытию “Армении” в Сурабаю. В Джакарте встречает меня Питер (Петрос) Давидян, вице-консул США в Индонезии. Встречает вместе с женой. Уже в аэропорту сообщает пренеприятную весть. Он интересовался в официальных кругах и узнал, что не так давно на каком-то катере вошли в какой-то порт Индонезии американец и австралиец без визы. Их арестовали и долго мурыжили. Даже американское посольство ничем не могло помочь. Их вытурили в открытое море, не дав войти ни в один порт. Я успокоил Петроса и его супругу Рипсиме и сказал, что очень даже хорошо представляю, как все это было. Нагло вошли в бухту два самодовольных типа без индонезийского флага и наверняка вели себя тоже нагло. Мы всего лишь путешественники, совершающие кругосветку. Есть на этот счет масса официальных документов. В таких случаях мы имеем право купить воду и провизию в сопровождении охраны.
В Джакарте невозможно (никому) ходить по городу. Нет тротуаров. Здесь живет двенадцать миллионов человек, и по улицам мчатся тринадцать миллионов машин, не считая прорвы миллионов мотоциклов, на которых водители возят жен и младенцев. Сплошь и рядом тысячами возят грудных детей на огромной скорости. Ночевал у Давидянов.
Петрос родился в Алеппо. Предки из Ирана и Вана. Мать из рода Вртанеса Папазяна. Я не могу не перечислить перечень рода деятельности Папазяна: писатель, общественный, политический, культурный деятель, литературный критик, историк литературы, этнограф, редактор, педагог, переводчик. Уже в конце XIX и начале XX века Вртанес Папазян действенно осознавал роль Карабаха в национально-освободительной борьбе армянского народа. Одна из газет, которую он редактировал, так и называлась — “Карабах”. Вртанес был одним и з первых инициаторов утверждения двадцать четвертого апреля как всемирного дня памяти жертв геноцида армян. Жена Петроса Рипсиме родом из Капана. Не могу себе представить, что бы мы делали без этой четы. Сурабая находится на другом конце острова Ява. До нее более тысячи километров. “Армения” должна прибыть в Сурабаю в полдень третьего июня, в пятницу. Мы с Рипсиме вылетели рано утром из Джакарты. Петрос мог вылететь вслед только после окончания рабочего дня.
Большую подготовительную работу проводили Шаген Авакян, почетный консул Индонезии в Ереване, Ерванд Осканян и секретарша Луиза. Прямо из аэропорта стремглав — в иммиграционное отделение порта Сурабая. Начальник службы Рози долго и внимательно слушал Рипсиме, с уважением относясь к ее дипломатическому паспорту, да еще США. Сказал, что всем членам экипажа он даст визы на сорок восемь часов, но при условии, если начальник порта разрешит “Армении” пришвартоваться. Сам же позвонил начальнику порта. Тот, по всему было видно, ничего не понимал. Прецедента нет. Просит подъехать к нему Рози, меня и Рипсиме. В это время звонит по спутниковой связи Арик: “Мы болтаемся в бухте, не зная где пристроиться”. Я ему сказал, чтобы пришвартовались в самом центре. Все равно, пока с нами не разберутся, никто ничего не предпримет. Начальник выслушал нас и сказал, что нет проблемы, но ему должен дать “добро” его начальник. И долго говорил со своим начальником по телефону. Трубку взяла Рипсиме и, переходя с английского на индонезийский (и обратно), объясняла, насколько это важно для всех, добавив, что муж ее, вице-консул США, вот-вот приземлится. Специально прилетает по этому вопросу. Добрый Рози окончательно перешел на нашу сторону. Тогда решили, что все мы встретимся у борта “Армении”. Встретились. И они поняли, что все нормально. Уж больно чистой была палуба “Армении”. Красиво развевались наверху флаги Карабаха, Армянской Апостольской Церкви, Еревана и чуть поодаль — Индонезии. А на корме — огромный флаг Армении. Неожиданно начальник порта произнес сакраментальное: “Так бы и сказали!” Это означало, что внешний вид “Армении” говорит о чистоте помыслов. Потом он сказал, чтобы мы подождали немножко. Нам показалось, что он идет кому-то звонить. А он пошел молиться. Время пришло. Еще в иммиграционном офисе мы видели, как в разгар беседы наш друг Рози отошел в сторону. Снял обувь. Вошел во двор и помыл ноги… Потом ушел в другую комнату, помолился и вернулся очень довольным. Вопрос был решен. Никаких печатей в паспортах . Каждому вручили по одному синему листку с печатью, подтверждающему, что целых два дня могут находиться в Сурабае.
Я обратил внимание, что за всеми этими разговорами, действиями, улыбающимися лицами пристально наблюдает одетый в новый костюм мужчина с тростью-зонтом. Долго он рассматривал “Армению”. У кого-то из наших ребят расспрашивал о сути всего того, что выведено на борту. Человек с тростью-зонтом слушал и кивал головой. Потом медленно, прихрамывая, подошел к нам. Прислушался к разговору. Начальник порта признался, что ему нравится судно, на борту которого есть алфавит и символ своей религии. Рипсиме поблагодарила и сказала, что ей очень по душе толерантность индонезийских мусульман. И вот тут вдруг громко заговорил загадочный гражданин в новом костюме с тростью: “Я хорошо знаю историю армянского народа. Беда ваша в том, что вы путаете всех мусульман с турками”. Мне очень понравилось, как он уверенно и довольный собой говорил о столь важном и серьезном. И я, как говорится, сел на своего коня (Рипсиме едва успевала переводить): “Как раз мы так вовсе и не думаем. Армянский народ бесконечно признателен всему арабскому миру за то, что сразу после геноцида в Турции мы нашли приют во всех странах Ближнего Востока. То же самое можем сказать и о народах Средней Азии и других регионов. Более четырех веков Армянская Апостольская Церковь и мусульманская мечеть дружно и мирно сосуществуют в Иране. Так что уж кто-кто, а армянин никогда не ассоциировал турка с обобщенным образом мусульманина”.
…Нам еще предстояло найти в огромном городе армянскую церковь. Но в первый день мы с Петросом и Рипсиме не успели. В тропиках, по сути, у экватора в шесть часов уже бывает темно. Рано утром уже вместе с Петросом и Рипсиме поехали в район, о котором нам сообщила тетушка Марта из Сиднея. Помогли нам близкие знакомые Давидянов, живущие в Сурабае. Нашли. Это невозможно описать. Вот уже два месяца я мысленно ищу эту церковь, будучи уверен, что непременно найдем. Ведь тикин Марта всего лишь два года назад была здесь.
Первым увидел армянский крест Петрос. Он громко закричал. Да так, что водитель такси с перепугу отпустил руль. Он произнес: “Армянский крест”. Этот крест едва был виден в узком просвете тесно пристроенных друг к другу зданий. Вышли из машины. Вошли во двор через ворота. Во дворе как угорелые носились дети. По всему видно, это школа. Между двумя зданиями я первым проник под арку, не глядя по сторонам. За мной шли Петрос и Рипсиме. И вдруг я услышал крик. Это опять был Петрос Он нашел на стене три встроенные мраморные плиты с армянскими надписями. Я попросил, чтобы открыли двери. Вошли. На стене беломраморная плита с армянской надписью. Все надписи завершаются 1927 годом. Кто-то сказал, что хозяином “всего этого” является католический пастор. Я попросил, чтобы пригласили пастора, а сами втроем отправились в порт за ребятами.
На трех машинах вернулись снова в церковь. Я больше молчал. Не знал, что происходит со мной. С одной стороны, вроде бы, добился своего, с другой — ощущаю какое-то опустошение. Сколько таких армянских церквей вот так сиротливо спрятаны между зданиями без куполов. А ведь на этом месте еще за сто лет до строительства каменной церкви стояла деревянная. Тикин Марта рассказывала, что у армян здесь была огромная территория со множеством зданий, каждое из которых служили конкретному делу: школе, театру, спорту, танцам, концертам. Потеряв дом на родной земле, обустроились в такой неимоверной дали, и вот завершилось все это тем, что девяностолетняя женщина приехала издалека, чтобы возложить цветы на могилу отца.
…Я смотрел, как члены экипажа молча рассматривают и медленно про себя читают надписи. Бабас и Гайк все это снимают, и вскоре все надписи оказались у меня на столе. Собрались было уходить, но приехал пастор. Пастор Алекс Лим оказался добрейшим человеком. Вот что он сказал: “У меня такое было впечатление, что вы когда-нибудь приедете сюда. Каждый раз, глядя на эти надписи, я все задумывался, а что там написано и кто эти люди, откуда они. Я даже не знал, на каком языке написано. Лишь когда два года назад при ехала сюда одна старая женщина, которая едва передвигалась с помощью своего сына, я узнал, что церковь эта была армянской. Знаю еще о том, что последний армянин, который отсюда уехал без единого цента, просто отдал ее кому-то. А вот те уже продали церковь католику-китайцу. Я тоже китаец и тоже католик. И хочу подарить вам архивные бумаги. Речь о чертежах армянских земельных владений, церкви, многих других зданий. Я думаю, вы найдете им достойное место…” Пастор Алекс Лим куда-то по звонил, что-то поведал на индонезийском и, повернувшись к нам, сказал, что принесут эти бумаги часа через два, пообещав, что сам доставит их на судно. И предложил заодно освятить наш отход.
Уже темнело. Береговая охрана не могла уйти, пока мы не отчалим. Пастор Лим опаздывал. Никто из нас не сомневался, что он обязательно приедет. И он приехал. Долго мы рассматривали эти бесценные бумаги, чертежи, сделанные, по всему видно, профессионально. С пастором Лимом мы сфотографировались на судне. И, помолившись, он, католический пастор, освятил наш путь до Сингапура. Я не знаю, насколько такое принято в нашей церковной практике, но если мы поступили неправильно, то, думаю, простит нам наш Католикос Гарегин Второй. Не знаю, как по церковным канонам, но все было душевно и очень даже по-человечески.

“ИЗ ЗЕМЛИ ВСЕ ВОЗНИКЛО,
И В ЗЕМЛЮ ВСЕ ОБРАТИТСЯ”
Спюрк. Воистину, как много в этом слове… и горя, и драмы, и ностальгии, и воли, и безволия, и побед, и поражений, и церквей, и школ, и рождений, и… смертей. Да, спюрк — это и смерть тоже. Как света не может быть без тьмы, так и жизни без смерти. И уж коль “Армения” совершает кругосветное плавание, значит, маршрут ее пролегает по дорогам спюрка, отдавая якорь там, где есть не только церкви, школы, дома, но и армянские кладбища.
Впервые в спюрке я посетил кладбище в Лос-Анджелесе. Это было более четверти века назад. Возложил цветы на могилу Гургена Яникяна. В Сан-Франциско посетил огромный армянский некрополь “Арарат”, где возложил цветы на могилу Согомона Тейлеряна у подножия величественного надгробья. Там же в мемориальном зале поклонился амфоре с прахом Уильяма Сарояна. Правда, это была половина праха. Вторая половина в 1981 году была предана земле по завещанию писателя в Ереване, в Пантеоне. В Хьюстоне сегодня осталось мало армян, но там есть этакое бескрайнее кладбище с армянскими могилами, по надписям на которых можно о многом узнать. То же самое можно сказать о Бейруте, Алеппо, Каире, Багдаде, Тегеране, Исфагане, Марселе и многих населенных пунктах всех пяти материков. В конечном итоге речь идет о миллионах и миллионах могил и надгробий. И больше всего на территории Турции, особенно Западной Армении, и на территории царской России (СССР). Почти везде сохранились и охраняются местными властями то, что в цивилизованном мире называют святынями. И лишь в Турции и в созданной под ее давлением и эгидой социалистической республике Азербайджан все стерто с лица земли.
Вот только один пример. В 1978 году, работая над книгой “Очаг”, я проехал по всей Армении в течение полугода беспрерывной экспедиции и посетил все без исключения населенные пункты республики. Стартом был Мегри, куда я поехал через Нахичевань, получив на это официальное разрешение в МВД. Таков был закон, ибо Сталин превратил новоиспеченную Армянскую автономную республику Нахичевань в сплошную пограничную зону. Годы спустя, 29 февраля 1988 года, на заседании Политбюро ЦК КПСС М.С. Горбачев выразит удивление по поводу того, что пограничной была объявлена вся территория Нахичевани. А это значит — даже армяне, родившиеся там, не имели права без пропуска поехать туда или хотя бы посетить могилы предков. Это происходило на территории СССР. И мы молчали.
Тогда перед стартом моей экспедиции в Мегри я посетил не только Джугу с тысячами и тысячами хачкаров, но и кладбища Знаберта, самой Нахичевани, Ордубада и, конечно, Агулиса. При коммунистическом тоталитаризме еще удавалось кае-как кое-что сохранить. Но при “демократии” вандализм был возведен в ранг государственной политики. Мало того, чтобы оправдать свое зверство, азеры объявили на весь мир, что хачкар явление турецкое, назвав армянские шедевры малой архитектуры хачдашем. И мы молчали. Молчали не в советское время, а в эпоху независимости. Молчали, когда подчистую тысячи и тысячи сохранившихся в советское время хачкаров были выкорчеваны бульдозерами, разбиты и вывезены вагонами. Молчали трусливо и гадко. Публикации же у себя дома на армянском и русском языках были чрезвычайно робкими и лживыми, при том что независимая Армения является полноправным членом ООН и многих международных организаций, и имела все основания кричать на весь мир.
Слава Богу, в абсолютном большинстве стран мира вопрос мест упокоения стоит иначе. Скажем, в Сингапуре старые кладбища и церкви считаются национальным достоянием. “Армения” еще не пришвартовалась к причалу Сингапурского порта. Я решил вернуться к нелегкому разговору, к которому готовился долго и давно, потому что именно в этом городе-государстве по-человечески относятся к прошлому, к старине, к исторической памяти. В свое время, претворяя в жизнь генплан, сингапурцы вынуждены были сносить некоторые строения старины, в том числе и кладбища. И мужи города, снося, скажем, кладбище, надгробья, вставляли могильные камни с надписями в специально возведенные стены, чтобы сохранить их. Казалось, зачем? Для чего? Вроде хозяев, родных и близких усопших давно уже нет. Но ведь в этом-то и гуманизм, в этом-то и проявляется действенная цивилизация, мораль, отношение к своей и чужой религиям. Скажу, забегая вперед, что Бабас и Гайк сняли для нашего фильма эту стену с врезанной армянской надгробной плитой.
Вернемся к теме, с которой я начал этот репортаж. Да, мы посещаем и кладбища тоже. А в Мельбурне принимали участие и на панихиде нашего соотечественника, присутствовали на похоронах и потом долго ходили по могильным рядам армянских участков общегородского кладбища. Вот тут и появились заметки на тему “Живые и мертвые”.
…Мельбурн. Панихида в церкви. В первых четырех рядах одетые в траур родственники. Перед алтарем — гроб. Закрытый. На крышке гроба цветы. Проводят панихиду отец Киракос и прибывший из Сиднея священник Партев. Узнал имя умершего. Виктор Тер-Погосян. Инфаркт. Гроб выносят восемь мужчин в униформах. Два лимузина. Один катафалк. В одном — родные и близкие.
Кладбище. Несколько десятков гектаров. Не просто земля, трава, деревья, а красиво, с умом, строго, словом, удобно благоустроенная и, разумеется, идеально аккуратная территория. Обустроенный парк. Ровные дороги на кладбище с соответствующими дорожными знаками. Участки с могилами греков, итальянцев, арабов, армян, евреев, русских и многих других. Обратил внимание, что практически все надгробные камни, памятники, скульптуры имеют почти одинаковые параметры. Есть на этот счет четкие правила. Заказы в большинстве выполняют специальные цеха, мастерские, находящиеся под эгидой мэрии. Они и отвечают за размеры. С каждым годом становится все строже.
Похоронили нашего соотечественника Тер-Погосяна не там, где написано “армяне”, а на просторном поле, откуда издалека не видно надгробий. Это для нас нечто новое. Оказывается, есть много людей, которые не хотят, чтобы после их смерти возложили на них тяжелые камни. Таковым был отец Виктора Зограб Тер-Погосян. Таких на мельбурнском кладбище очень много. Прах (или даже гроб) хоронят, и над землей можно увидеть лишь розовую плиту размером тридцать на двадцать сантиметров. Толщина плиты не более полутора сантиметров. Высечена веточка ивы, крест, имя, фамилия, даты. Иногда можно встретить еще несколько слов. Таких плит очень много. Сын не успел ничего завещать. Решили похоронить рядом с отцом. Но могила Виктора особая. На целом материке, где располагается всего одно государство с населением всего в двадцать миллионов человек, не просто экономят землю, а действительно думают о далеком будущем. Особенно если учесть, что речь идет о многомиллионном городе с его пригородами-спутниками. Вот и у Виктора Тер-Погосяна вырыта могила глубиной более трех метров. И не трудно увидеть, что есть над его гробом еще целых два “этажа” для последующих захоронений.
Думаю, не стоит осуждать чужие нравы и традиции. Тема действительно тяжелая, сложная и в то же время деликатная. Однако, думаю, стоит провести некоторые параллели с нашими отечественными реалиями. Речь даже не об Армении (точнее, Республике Армения), а о столице — Ереване.
Я не собираюсь начинать дебаты. Но имею право, не вызывая никого на диалог, а тем более на споры, порассуждать, так сказать, прилюдно. Вопросом этим в свое время занимались многие. Незабвенный Серо Ханзадян знал толк в этой теме. В своем многотомном “Айренапатуме” он рассказывает и о многих кладбищах Армении, Арцаха, Гардманка, Нахичевани. И, помнится, как в Союзе писателей, где Сильва Капутикян попыталась поднять тему кладбищ, Серо в поддержку сказал: “Скоро маленькая Армения превратится в большое кладбище”. Кстати, тема тогда оказалась в повестке дня писательского собрания потому, что после выступления Сильвы по телевидению многие, мягко выражаясь, не поняли ее. Говорила же она не только о безвкусице и пошлости многих надгробий, но и о “захвате территорий чиновниками”. Да, проблема есть, но мы, как это часто бывает, не готовы хотя бы поговорить по-братски. Ведь, хотим мы того или нет, но когда-нибудь встанем перед неизбежностью разрешения проблемы. Тут, как говорил Серо, придется или срочно построить крематорий, или срочно вернуть все наши потерянные территории. Мне думается, лучше если и то, и другое.
…Удивительно, как много бессмертных людей говорили о смерти. Я имею в виду тех, кто своими гениальными деяниями шагнул в бессмертие. Но мне ближе всего и по душе слова Хримяна Айрика, который, обращаясь к прихожанам, говорил о том, что надо учиться не только жить, но и умирать. Имея в виду — умирать за родину. Ученые в своих определениях обычно обходят стороной эмоции. Вот и сухо считают, что смерть — это прекращение жизнедеятельности организма, его гибель. Однако сегодня я совершенно о другом. Я о… земле, которая называется родиной. И тут не могу не вспомнить, что среди любимых моих философов есть один не очень популярный, но, как отмечали его современники, который был очень шумным. Звали его Ксенофаном. А вот прозвище у него было просто уникальным. “Последний голос”. “Послесловье”. “Завершающий”. По-гречески звучит “Колофон”. Вот он и вошел в историю как Ксенофан Колофонский. Надо было иметь большую смелость, чтобы в шестом-пятом веках до нашей эры громить многобожье, выступать против антропоморфизма, то есть против тех, кто всяким там мифическим существам или даже природным явлениям придает сверхъестественные свойства. Словом, был до мозга костей реалистом. И за долгие века до обнародования текста “Библии” Колофонский писал о жизни и смерти очень четко: “Из земли все возникло и в землю все обратится в конце концов”. Вот почему мы должны твердить все время, что не просто землю требуем у турок, а родину, и что вандалы не просто разрушали хачкары, но оскверняли прах наших предков, лежащих под хачкарами на родине-земле. И вот почему надо сегодня твердо знать, что венцом бытия наших усопших предков является действенная память о них. Память, без которой разрывается связь времен, гасится чувство родины. В то же время нельзя перекладывать решение проблемы земли и кладбищ на плечи будущих поколений, ибо им будет еще труднее и еще сложнее решать ее.
…Думается, нам надо иметь атласы всех кладбищ спюрка. Пусть сама идея никого не пугает, тем более что есть уже некоторые примеры. Подобную работу можно проводить и на местах. В абсолютном большинстве стран есть наши посольства, церкви, консульства, почетные консульства, активисты, партии, всевозможные организации. Ведь там на чужбине стала землей часть останков нашего этноса. Там есть множество великих имен. Там не просто надгробья, а малая архитектура хачкар, прекрасное, великое разнообразие мыслей, подобно тому, как, скажем: “Здесь отдыхает тот, кто никогда не отдыхал, соблюдая тишину”. Да и ведь они все сыны и дочери нашей церкви.
…И еще: Бабас и Гайк сняли целый фильм о том, как многие народы (особенно евреи) хоронят, мудро экономя землю. При этом там хранят и любовь, и уважение, и ровное, и равное отношение к усопшим.
…Последние строки писал уже в Сингапуре. Завтра экипаж посетит армянскую церковь, которая является национальным достоянием страны. И не только церковь.