Армения. Воспоминания о будущем

Архив 201224/03/2012

Завершаем публикацию отрывков из очерка “Армения. Воспоминания о будущем” известного журналиста и писателя, главного редактора журнала “Русский Миллионер” Сергея МАРКОВА. Очерк написан им в 1987-1993 гг., но лишь недавно появился на его сайте. Он полон интересных наблюдений и поэтому не устарел за это время.
Oкончание.

Начало в номере “НВ” от 22 марта.

ГУСАН С ГЛАЗАМИ ПОЭТА

В Горисе мы зашли к знаменитому жителю города, его гордости — гусану Ашоту. Испокон века гусаны, народные певцы, трубадуры, странствовали по Армении, рассказывали сказки, притчи, новости мира людей, аккомпанируя себе на бамбире и кяманче, рассказывали о красоте, о ненависти, о любви…
Ашот Дадалян — очень пожилой человек, но с глазами поэта, а глаза поэта не стареют.
— Гусан Ашот, — сказал Вазген, — мы с нашим гостем завтра едем в Татевский монастырь. У вас, я знаю, есть песня о Татеве. Не могли бы спеть?
— Хорошо, — согласился гусан и взял кяманчу, свою, видимо, ровесницу. — Я спою…
Он пел для нас и для всего города, собравшегося у него дома и под окнами на улице.
Утром по дороге в Татев я спросил у Вазгена и Геворга, нельзя ли перевести слова песни.
— Я думаю, что нельзя, — ответил Геворг, а Вазген начал было переводить, но с Геворгом согласился.
— Давай, слушай, ты сперва сам увидишь, — сказал он, — а потом, может быть, хотя, конечно, вряд ли…
Мы медленно ввинчиваемся по серпантину в вышину, пейзаж вновь диктует корявые, торчащие, но точные строки русского гусана Андрея Белого (которого современной молодежи, боюсь, тоже скоро надо будет переводить): “В дымке слабеющей зелень; но чиркнул под небо кривым лезвием исцарапанный верх, как воткнувшийся нож; и полезла гребенкой обрывин земля, снизу синяя, в диких разрывинах; будто удары ножей, вылезающих из перетресканных камневоротов — в центр неба; мир зазубрин над страшным растаском свисающих глыб, где нет линий без бешенства!”
По дороге в Татев встречаются и линии без бешенства, акварельно размытые, плавные, мелодичные. Но ломаются вдруг. Снова музыка — она неотступна в Армении, чудится, она разлита повсюду и стоит сложить ладони в пригоршню, зачерпнуть — и окропляй всех вокруг… Но для этого нужна всего лишь гениальность Комитаса и Хачатуряна.
А когда подъехали к монастырю, вошли в его ворота и, напившись из родника, поднялись по строительным лесам на церковь Погоса и Петроса, мне оставалось лишь ахать и твердить потерявшую смысл от бесконечных и бесплодных повторений фразу: “Строили же! Как без современной техники?! Фантастика!” Храм Погоса и Петроса построен в конце IX века. Гладкие фасады храма украшены изображениями человеческих лиц, к которым обращены головы змей с высунутыми жалами — у армян змея почиталась как покровительница жилища. Были в храме чудесные фрески — сидящий на троне Христос в окружении трех пророков и четырех святителей, грандиозная композиция Страшного суда, сцены Рождества… Но фрески почти не сохранились.
Сохранился, простояв без малого одиннадцать веков, монумент “Гавазан” — качающийся восьмигранный столб высотой восемь метров, с великолепным хачкаром наверху.
— Все землетрясения выдержало это чудо Татева, — говорит Вазген. — И храм спасло от разрушения. В X веке сюда ворвались арабы, крушили все и вся, насиловали, убивали, жгли, но, увидев это чудо, поражены были!.. Я прямо вижу, как воины, забыв обо всем, окружили столб и толкают со всех сторон, кричат, визжат от восторга, а он раскачивается, но не падает, возвращается в исходное положение. Как ваш Ванька-встанька.
— Как ваша Армения, — говорю я и заслуживаю рукопожатие Вазгена.
— Да, — говорит Геворг. — Как Армения.

12 ТАТЕВСКИХ “АПОСТОЛОВ”

…Побродив по монастырским стенам и башням, мы садимся с рабочими в тени храма на камни и осколки с орнаментом. Крановщик недовольно что-то сверху кричит, но его зовут обедать. Жара. По испачканным известью лицам струится пот. Усталые, увитые узловатыми вздувшимися венами, с известняковыми полумесяцами под ногтями руки неподвижны — отдыхают. Их двенадцать человек, рабочих, восстанавливающих монастырь, и все из села Татев.
— Как двенадцать апостолов, — говорю я, но меня не понимают.
— Приехали вначале ереванцы, — рассказывает Мурад Арутюнян. — Высококвалифицированные каменщики, ничего не скажу. Но у нас свой камень, местный базальт. Он очень твердый, потому и рисунок держит века. А они к нему не привыкли. Взяли камень похуже, но с которым работать легче. Дело это? Восстановили надвратную церковь Аствацацин, но не из того камня, да и купол на целых полтора метра ниже сделали! А гонору было! Пытались доказать, что это мы ничего не смыслим и не можем, а они — ереванцы, на втором месте в мире мастера по камню!
— На первом, — уточняю, — в Сан-Франциско?
— Не знаю уж. Может, в Иордании, где еще много веков назад Петру в скале высекли. Тоже, кстати, армяне.
— Доказали?
— Ни хрена они не доказали! И, получив деньги, уехали. Нам теперь придется перестраивать, ничего не поделаешь. Зато теперь в бригаде все свои, чужих нет. Не для отчета, не для какого-то там дяди в управлении или министерстве и даже не для денег…
— Все сплошь бессребреники? — усомнился я.
— По армянским меркам — так. Для себя делаем.
— Монастырь?
— Монастырь, — ответил Мурат. — Здесь будет музей Зангезура, целый музейный комплекс.
— У меня пятеро детей, — говорит мастер Амаяк Микаелян, потомственный каменщик, седовласый седобородый человек с библейски скорбными глазами. — Пройдет много лет и внуки спросят у родителей: а чем дед занимался? Сыновьям моим не нужно будет много говорить. Приведут сюда и покажут. Вон оттуда, снизу, с дороги. Вот чем ваш дед занимался. А до него руины были.
Мы садимся за длинный стол. На столе лаваш, сыр, помидоры, зелень, мацун. То же самое, думаю я, чем поддерживали силы строители Татева одиннадцать веков назад. Также неторопливо, обстоятельно заворачивали они в лаваш сыр и зелень, и также вкусно, благодарно принимали посланную Богом, заработанную руками пищу. Те строили, эти восстанавливают, точнее, заново строят. Жизнь продолжается.
— Нельзя строить новое, не причастившись своими руками и своей головой к вековой мудрости зодчих. Иначе это новое в процессе строительства уже станет безнадежно старым. Тому слишком много примеров. Из ничего ничего и получается. Я так думаю. Работы на Татевском монастыре будут закончены года через три-четыре. Надо построить купол храма Погоса и Петроса. Колокольню. Восстановить часть крепостных стен, гробницу Григора Татеваци. Фрески внутри храма, которые можно восстановить. Работы еще много. И проблем: того нет, это не подвезли, то украли… Но работать надо — как бы там ни было. Татевские парни мне доказали, что можно работать и вопреки всем проблемам. Видны результаты уже — нет? Я тебе фотографию покажу…
Амиран вытаскивает из папки почти вековой давности фотографию Татевского монастыря, и мы идем на место, с которого была сделана фотография. Фотограф был мастером, выбрал лучшую точку для съемки. Воображение мое с помощью старой фотографии быстро дорисовывает колокольню и купол, а все остальное как прежде — скалы вокруг и внизу, стены, выросшие из скал, небо, неправдоподобно крупные яркие звезды… И одного лишь не могу я представить: что нет монастыря. Как говорят философы, такого не может быть, потому что не может быть никогда. Он всегда здесь стоял, этот монастырь. Не было еще ничего, а он был. Вот так строили. И он теперь уже будет, думаю я, слушая Амирана, рассказывающего о своих однокурсниках, восстанавливающих Арич, Нораванк, Звартноц…
— Ну, так ты понял, о чем была песня гусана Ашота? — спросил меня Геворг в машине на обратном пути в Горис, протянув флягу с теплой тутовой водкой.
Я оборачиваюсь, но позади лишь скалы на фоне звездного неба.
— Понял? — спрашивает Вазген.
— Надеюсь, — говорю я, сделав глоток. — Шноракалутюн, ребята, за перевод. Спасибо.
…А потом было землетрясение, после которого узнать Ленинакан, где когда-то служил в армии, стало невозможно. Потому что на месте города были горы трупов, извлеченных из-под завалов, рвущие на себе волосы женщины и мужчины и конструкции из разноцветных гробов. А потом была война с Азербайджаном. В Нагорном Карабахе. Началась она в том месте, где мы с Геворгом гостили у пастухов, жаловавшихся, что люди с той стороны угоняют их стада баранов. (У людей “с той стороны” наверняка была своя правда, но с ними поговорить не привелось. Патэразм — война — всегда для кого-то азатагракан, то есть освободительная, а для кого-то завтчакан, совсем даже наоборот.) А потом Армения стала чужим государством и мы, русские, стали гораздо чаще ездить в Турцию или Египет. Татевский монастырь так и не был восстановлен. Амиран уехал в Штаты, где, по слухам, неплохо устроился. Вазген пропал без вести. Геворг ушел в политику, но потом, кажется, был застрелен в ереванском парламенте вместе с высшим руководством страны. Какова судьба учительницы русского и литературы из Латвии Марии-утешительницы — не ведаю.