Арменикенд

Архив 201004/02/2010

Валерий Айрапетян родился в Баку в 1980 году и через несколько лет вместе с семьей бежал из интернационального города. Последнее время живет в Петербурге, перепробовал множество экзотических профессий — был пастухом, грузчиком, озеленителем, гидом, массажистом, маляром…

  И все же нашел себя — стал писателем. В журнале “Знамя” появилась его повесть “Дядьки”, в основе которой воспоминания автора о детстве, проведенном в Баку, в Арменикенде. Он вспоминает пока еще тихую советскую жизнь, увиденную еще ребенком…
Тем, кто не был в Баку, трудно представить Арменикенд. Для полноты картины об этом старинном армянском районе города рассказывает завлабораторией ЕрФИ кандидат физматнаук Ромен Мартиросов. Он родился и учился в Баку, жил в самом Арменикенде и переехал в Ереван в 1964 году. “Наш дом был в Завокзальном районе, улица Камо, 192, наши окна выходили на вокзал, и я на всю жизнь запомнил фразу “Осторожно, маневринный паровоз!” Потом мы переехали в собственно Арменикенд. Он расположился на так называемых горах, и улицы назывались Нагорными. До 4-й Нагорной были 3-4-этажные дома, а дальше — собственные. Классическим, типичным образом Арменикенда был наш дом — подвал с бельэтажом, замкнутый двор, на который выходили деревянные балконы. Дом был построен на рубеже XIX и XX веков, каменный, оштукатуренный, со стенными печами. Вся жизнь проходила на виду, во дворе. Скрыть от соседей что-либо было невозможно — общие радости, печали и торжества. Семьи — армянские плюс одна азербайджанская. Кстати, они тоже знали армянский. В Арменикенде кроме армян было много и русских, азербайджанцев, евреев.
Люди жили дружно — факт. Конечно, и ругались, и ссорились — как обычно. Но если что, если угрожала “опасность” со стороны — двор был един. Мальчишками, да, дрались, но без ожесточения. У наших ворот постоянно тусовалась шпана, были среди них и наркоманы, определенные территории охранялись блатнягами.
Особых межнациональных трений я н
е помню, но однажды в 1963-м отец пришел с работы и твердо сказал, что мы должны переехать в Армению. “Я уверен, что очень скоро произойдут большие изменения — на все важные должности назначают азербайджанцев”. Так и случилось: место отца-архитектора, долгие годы руководящего группой в Главном архитектурно-планировочном управлении Баку, занял вчерашний студент, мальчишка. А ведь отцу только исполнилось 54 года…”

Предлагаем читателям главу из повести “Дядьки” Валерия АЙРАПЕТЯНА, которая называется “Наиль, или подарок судьбы”.

…В 53-м, словно стремясь очиститься от накипи суровых времен, мой дед Асатур расчистил местную мусорку и принялся возводить дом. А когда уже была закончена крыша, вырыл на краю двора огромный котлован, соорудив в нем нижний двор, а во дворе возвел флигель в три комнаты, две из которых отвел под гостиницу, а одну отдал сыну, моему дяде Наилю, чтобы реже его видеть. Гостиница приносила в сезон по четвертаку в сутки, а это не шутки, когда перелет Ереван — Баку — семнадцать с копейками.
Две дочери деда были замужем и жили отдельно с мужьями и детьми в других районах города. Старшая дочь приходилась мне матерью.  Помимо тяги к книгам и всякому блатняку, сочно вздувшихся вен на бицепсах и агрессивного выражения лица, дядя Наиль был настоящим психопатом. В нем уживались интеллигент, редкостный мерзавец, игрок, истерик, тонкая натура, душа компании и затворник.
Такой букет качеств сформировал личность одиозную, часто и недобро поминаемую за его спиной и во всех районных сплетнях. Кроме всего прочего Наиль притягивал к себе неудачи, как спелая рожь комбайнеров. Корень его поведения и сотрясавших бед уверенно врастал в детство, где и был изрядно подпорчен чрезмерно агрессивным отцом и излишне заботливой матерью, которая в свою очередь подавляла отца.
Среди моих многочисленных родственников диалектика не являлась, мягко говоря, основным методом мышления, поэтому, обсуждая Наиля, они прибегали сразу к таким обобщающим характеристикам, как “гнилая порода”, “бить надо было сильнее”, “горбатого могила исправит” и “по таким тюрьма плачет”. Несмотря на обильно сдобренные негативизмами тирады, произносимые за его спиной, в лицо ему выказывалось только уважение, а зачастую и подобострастие.
Когда-то Ференци писал: “Они хотят любить друг друга, но не знают как”. Дядя Налик умирал от невозможности любить и одновременно чувствовал огромную, навязчивую потребность в ней.
Мой дядя Наиль был третьим ребенком в семье и единственным мальчиком. За два года до его появления у бабушки родился сын, которого нарекли Беником. Беник рос славным малышом, и родители сообща строили планы на его будущее.
Мой дед Асатур души не чаял в сыне и даже сбрасывал с лица привычную маску суровости, когда, играя с ним, исторгал мощные потоки любви на беззубого пузана. Но так случилось, что через неделю после широко отпразднованного первого года жизни мальчик умер во сне, от внезапной остановки сердца. Это событие сотрясло округу чудовищным криком, вернее, отчаянным рыком моего деда, который не смог воспринять этот факт как факт. Слегка разомлевшая от ласк дедовская мимика вновь обрела непоколебимую суровость, а взгляд из приемлющего и мягкого вновь стал осуждающим и злым.
Надо сказать, что дед был склонен к полноте, но эта особенность не делала его более мягким в отношении некоторых вещей, в числе коих значились и отношения с Наилем, само появление которого на белый свет носило колоритный мистический окрас.
По поверью тех времен, если в семье не “идут” мальчики, нужно наречь сына именем, взятым от другого народа, чтобы злые духи этого не имели над ним проклинающей власти. Так и сделали. Дали еще не народившемуся плоду исламское имя Наиль, что значит “подарок”.
Бабушка моя нарадоваться не могла такому подарку: мальчик получился кучерявым и крепким. Дед, напротив, чтя память о Бенике, не смог принять Наиля. Его все раздражало в сыне: чрезмерная активность, плач, смех, мусульманское имя, волосы на спине, форма грудины, выражение глаз. Но дело не заканчивалось только раздражением. Скажем, если недавно обучившийся ходьбе Наиль играл со старшими сестрами, то за провинность, совершенную ими, по полной программе доставалось именно ему. Дед Асатур всегда бил наотмашь.
— Мужчина за все в ответе! — безапелляционно гнусавил он в ответ на теоретические выкладки супруги относительно несмышлености мальчика.
Вскоре разногласия в воспитании сына перешли в почти не скрываемую войну. Бабка моя постоянно подливала масла в огонь, науськивая сына, чтобы он поддел отца каким-нибудь ругательством. И, когда оскорбленный отец в ответ вспыхивал неодолимым стремлением свершить правосудие над оборзевшим юнцом, она заграждала собою путь к мальчику. После скандалов мать неизменно ласкала и тешила Налика, не забывая при этом покрепче помянуть отца.
Подросший мальчик, отходив не без помощи всей родни в школу до 7-го класса, наотрез отказался от такого пустого времяпрепровождения, и если бы не дипломатический талант моей бабки, давшей красивую взятку директору, дядюшка Наиль так и остался бы без справки об окончании 9 классов. Впрочем, запойного чтения книг он не оставлял, чем бесил отца еще больше, чем когда выступал относительно бессмысленности школьного обучения.

Шло время. Из угловатого подростка Налик оформился в нагловатого парня, сильно отставая в росте от своих сверстников. Чего не скажешь о темпераменте. Заподозрив хоть в малейшей степени проявленное к нему неуважение, Налик молнией подбегал к обидчику, обрушивая на него град ударов. Если же противник был гораздо выше и крупнее моего родственника, то дядя, повиснув на плечах врага, свирепо впивался зубами в его горло, пока тот не падал, полностью лишенный чувств.
Вскоре по округе пошли разговоры о невменяемости Налика. Эту версию поддерживали в основном люди, которые свято чтили закон и вскакивали с места, едва заслышав восходящую патетику советского гимна.
Мужчины, чтящие иной кодекс и в гробу видевшие государственность со всеми ее моральными комплексами, считали Налика истинным мужчиной, готовым ради авторитета и чести сразиться с превосходившим его в силе противником. В той среде, где прошло мое детство, это кое-что да значило. Так Налик стал обретать двойную славу: хорошую и плохую.
До сих пор меня поражает тот факт, что Налик считался завидным женихом. Часто к моему деду подходили отцы девиц на выданье и закидывали всякие хитроумные удочки.
Когда в армянской семье подрастает “плохой” парень, то все женщины рода возлагают надежду на его женитьбу, мол, семья, жена, дети, ответственность и дисциплина. Все так, коли был бы человек предсказуем, хотя бы как погода, но в том-то все и дело, что не может человек точно предсказать погоду, а человек человека тем более.
Когда подросшему Налику пытались напоминать о том, что он, дескать, в том уже возрасте, в котором в самый раз подыскать себе девушку, им овладевала слепая ярость. Данный процесс всегда начинался с крушения мебели и истошного крика, а заканчивался шантажом, представлявшим собой целую мистерию.
После прелюдии в виде разорения мебели Налик внезапно вскакивал на обеденный стол, демонстративно, как цирковой фокусник, извлекал из пачки “Космоса” сигарету, вертел ею перед исступленно взирающими на него сородичами, прикуривал и, одной рукой расправляя веко, другой приближал раскаленный конус уголька к обнаженному глазному яблоку.
— Ну че? Ну че? — остро, как скрипка Паганини, вопрошал он.
— Налик, Налик! Сынок, сыночек, — рыдала внизу его мать и соответственно моя бабушка. — Налик, не разбивай мне сердце. Налик, иди ко мне, мой мальчик…
“Мальчик”, успевший к семнадцати годам густо и повсеместно покрыться черной растительностью, точно зачарованный соскальзывал со стола и, надломленно перебирая ногами, шел к матери, не сводя с нее осоловелого взгляда. Пробравшись сквозь тяжелое молчание выстроенных коридором родственников, он подходил к ней, падал ниц и, обняв ее пухлые колени, начинал рыдать, выпячивая острые трясущиеся лопатки.
Сородичи медленно расходились, обдумывая детали скандала, которые, возведенные в кубическую степень, будут переданы близким и не очень людям, пропустившим такое зрелище.
Дядя Наиль, дядя Наиль! Боже, каким великаном, сверхчеловеком он мне казался! Будучи ребенком, я куда как больше постигал сущность этого маленького жилистого человечка, нежели без конца рассуждавшие о нем взрослые. Впрочем, взрослые никогда не приближались к истине ближе детей, а бесконечное говорение обо всем на свете лишало их рассудка окончательно. Уже тогда я понимал, что люди потому и треплют языком без остановки, что бессильны что-либо сказать.
…Кое-как отслужив бесконечные два года, Наиль вернулся домой — к всеобщему ликованию женщин и крайнему недовольству своего отца. Отгуляв дембель, всласть наспавшись и наевшись, дядя затосковал. Как привидение, тихо и безучастно, он шастал по дому, от стены к стене, из угла в угол.
Побитый и надломленный, вспыльчивый, как 98-й бензин, и бесперспективный, как путь к коммунизму, Налик впервые в жизни серьезно задумался о предназначении человека в этом мире. Логический строй его мыслей, сохраненный со времен чтения книг, привел его к однозначному выводу: семья. Семья!
Потирая от нетерпения руки, суетливая баба Люся принялась за сводничество. Какие только кандидатуры не были представлены вниманию Налика: угловатые пианистки, сбитые домохозяюшки, холодные девственницы, прыткие студентки, дочери завскладов, истинные армяночки, глядящие исключительно долу, строптивые амазонки, подавленные психотички, баптистки и атеистки, деревенские и городские, но никто из них не привлек внимания Налика, и, подобно Сципиону Африканскому, дядя остался тверд и неприступен.

Так проходили час за часом и день за днем. В семье работал только дед, причем сразу на трех работах. Исполинское трудолюбие отца справедливо компенсировалось бездельем сына, который не понимал: на хрена ему гнуть в свои лучшие годы спину, когда отец так плодотворно и прибыльно трудится?!
Деду удавалось совмещать работу пожарного, районного депутата и помощника завскладом и, кроме того, содержать еще вышеупомянутую гостиницу в нижнем дворе. Патологическая честность, чувство иерархии и общее невежество делали его незаменимым работником на всех занимаемых им должностях. Гостиница, конечно, нарушала принципы социалистической морали, чьим верным апологетом был мой дед, но угрозы жены, которая заявила, что уйдет с детьми жить к соседям, если он прикроет эту лавочку, остужали пыл его гражданской совести.
Коллеги ценили деда.
Завскладом с легкой душой оставлял ему склад, если собирался провести три дня с любовницей на даче. Пожарные всегда рассчитывали на него в случае разговора с начальством, если, например, один из покорителей огня запивал и пропускал смену. Депутаты прониклись к нему уважением за нестяжательство и презрение ко всякому блату.
Однако бабка моя, ведшая домашнее хозяйство, в отличие от коллег мужа с гораздо меньшим оптимизмом принимала его добродетели, клеймила простаком и недотепой. А прознав, что он отказался от “жигуленка”, предложенного ему как депутату за смешные деньги, закатила супругу такую истерику, что выпады Налика сразу потеряли рейтинг в соседских сплетнях на целых две недели и два дня.
Все в моем деде было хорошо — кроме необъяснимой нелюбви к собственному сыну и какой-то странной привычки потешаться над его бедами. Неприятности, постоянно сопровождавшие сына, утверждали в отце чувство презрения к нему, а презрение отца толкало Налика на поиски новых злосчастий. Этот патологический круг взаимных обид и отмщений легко было бы разорвать, если бы отец подошел к сыну и поговорил с ним. Если бы обнял своего мальчика и окропил слезами его побитую, разоренную истериками, затуманенную от зелья и вздувшуюся от напряжения голову. Тогда оазис человечности в душе Налика дал бы первые всходы сыновней теплоты. Но чуда не происходило, и день традиционно сменялся ночью. Пока…
…Пока дом напротив не купила русская семья, переехавшая в Баку из Омска. Мать, отец и дочь Маша. Мама Маши, Елена Ивановна, врач по профессии, устроилась на центральную подстанцию “cкорой помощи”, что можно было считать большой удачей, учитывая культовое отношение к докторам в закавказских республиках. Отец, Андрей Денисович, инженер-механик, подвизался на известном в стране заводе по производству кондиционеров за начальный оклад в 110 рублей. Маша, окончив школу в Омске, поступила без взятки в Бакинский медицинский институт, что было невероятно и тоже хорошо, ибо сулило ей в будущем надежный ломоть хлеба.
В Арменикенде не принято было именовать людей по имени и отчеству: взрослые обращались друг к другу по имени, дети к взрослым по имени, с приставкой “дядя” или “тетя”. Но родители Маши, воспитанные на произведениях Чехова и возведшие интеллигентность в непреложный нравственный идеал, представлялись только так и никак иначе.
Бабушка Люся, поднаторевшая в сватовстве, мигом просекла тему и немедля сходила с пирогами в гости, мол, соседи, дружба и все такое. Переехавшая семья сдержанно, но с добрым сердцем приняла гостинец и усадила гостью за стол. Пили чай.
После обсуждения общих житейских вопросов бабка моя как гениальный стратег занялась разработкой генерального плана, целью которого было успешное знакомство моего нерадивого дядюшки с порядочной русской девушкой. Стоит заметить, что в Арменикенде русские девушки редко рассматривались в качестве кандидаток в жены армянину. И дело тут было скорее в несовместимости менталитетов, нежели в нравственности и привычках поведения. Однако учтя холодность Наиля в отношении к местному типажу невест, бабка моя решила рискнуть.
Спустя год после первого знакомства Маша и Налик уже были неразлучны, разве что спали порознь. Налик нуждался в ней, как в воздухе, весь мир стал для него ею. Наконец он решился поговорить с родителями Маши о женитьбе. И родители дали свое согласие Налику, который, сильно смущаясь, книжным языком выпрашивал у них разрешения взять их единственную дочь себе в законные супруги. Испросив согласия дочки, которая уверенно кивнула, они дали свое.

Начались свадебные хлопоты. Вся округа была взбудоражена предстоящим событием. Люди проявляли невероятную заинтересованность всяческими деталями церемонии, которые моя бабка велела всем приближенным хранить в полнейшей тайне, чем и подстегивала желание женщин поделиться страшным секретом. Арменикенд полнился слухами.
Так, кто-то сказал, что слышал от доверенного семье Налика лица, что на свадьбе будут присутствовать два члена ЦК и один генерал. На местном рынке некая женщина убеждала всех, что петь на свадьбе будет сам Муслим Магомаев, причем армянские песни (!), что слышала это от Люсиной сестры…
Торжество было назначено на 5 августа.
Лето выдалось душным, и Маше никак было не приспособиться к жаре. В ночь со 2 на 3 августа она проснулась от духоты и жажды. Маша зашла в ванную и машинально заперлась на крючок. Потом сделала шаг вперед по кафельному полу. Потом у нее потемнело в глазах, а в голове взорвалась бомба. Потом Маша вспомнила лицо Налика, глубоко вздохнула и умерла.
Машу хоронили в свадебном платье. Из родственников невесты присутствовали только родители. Всю остальную процессию составляли наши родственники, их друзья, соседи и друзья друзей. В общей сложности колонна насчитывала свыше пятиста человек.
Весь Арменикенд был потрясен такой развязкой. Люди, не знавшие лично ни Налика, ни Машу, выходили из домов с гвоздиками в руках и молча присоединялись к процессии.
После Машиной смерти Налик впал в состояние ступора. Часами, сидя под тутовником, он пытался восстановить мельчайшие детали ее лица, пластику ее движений, контур ниспадающего на плечико локона, шелест голоса, тепло рук, потерянных в его кудрях, запах девичьих коленей, на которые он опускал свою тяжелую, дурную голову, после чего все остальное казалось несуществующим и лишенным смысла. Так он просидел до самого сентября.
Бабушка Люся, видя, как ее чадо буквально иссыхает с горя, взялась за реализацию нового плана, цель которого осталась прежней: женитьба сына. Иной панацеи от всех сыновних бед она и представить себе не могла.
Для начала решено было отправить Наиля в горы Армении, чтобы чистый воздух и здоровая пища исцелили его телесно, а расстояние и время облегчили душевные муки. Налик, не сопротивляясь, поехал. Сейчас бы он поплыл и к земле Франца Иосифа, если бы кто-то удосужился его туда доставить. Потеряв Машу, Налик потерял все нити, связующие его с миром, а если мир перестал быть, то не все ли равно, в какой точке пустоты находиться? Единственное, чему противилось его тело, был прием пищи, словно считало это оскорблением, нанесенным готовой сгинуть с лица земли плоти.
Прибыв в Армению на время, Налик остался в ней навсегда.
Постепенно он начал приходить в себя. Поначалу проявлял то же безучастие, что и в родительском доме. Спустя некоторое время дядя Наиль принялся осваивать территорию. Топтался по горным склонам. Слонялся по пещерам. Когда узнал, что в них еще сто лет назад жили отшельники, преодолев героическое сопротивление родственников, ушел в одну из них и пробыл там десять дней. А, вернувшись, совершенно естественно втянулся в обязательный сельский труд. Носил родниковую воду. Пас овец, погоняя стадо к горным плато, богато выстланным сочными травами. Готовил дрова на зиму. Закапывал по осени в землю картофель, чтобы ранней весной изъять его из дымящейся паром ямы.
Спустя три года Наиль уже мало чем отличался от жителей горных селений. К этому времени он построил дом, выучил язык и женился на деревенской девушке Гаянэ, ничем не напоминавшей Машу. Думать о Маше он себе запрещал. Он помнил, что любит ее и что будет любить до конца.
От былой пижонистости не осталось и следа. Простота и труд теперь наполняли его жизнь роскошью. За неимением времени и книг Налик совсем перестал читать. О чем и не жалел. Теперь он знал дорогу. Жизнь сама приоткрывала содержание неизвестных ранее смыслов. Тело его стало крепким и красивым, как у молодого тигра, только он уже не сравнивал себя с Брюсом Ли. Одолев постигшие его беды, Налик научился принимать себя таким, какой он есть. Он был равен себе. Это простое знание стало прорывом в его угнетенном сознании.
Раз в полгода Наиля навещали бабушка Люся и дядя Лева. Дед Асатур, сменив на расстоянии отношение к сыну от неприятельского к равнодушному, слал сухие приветы. Бабушка Люся вновь обрела мир. Глаза ее лучились теплым и ровным светом, как у постаревших мадонн с картин Рафаэля. Проходя мимо невестки, она считала своим долгом стиснуть ее и, чмокнув в щеку, напомнить: береги, Гаянэ, моего сына, моего мальчика… мой подарок судьбы… 
(С сокращениями)
Валерий АЙРАПЕТЯН