Армен, Азер, Тома и другие

Архив 201119/05/2011

Публикуемые ниже рассказы написаны Джейхуном КУЛИЗАДЕ. В 80-х гг. он работал на “Азербайджанфильме”, но во время известных событий в Баку уехал в Канаду, где и живет поныне. О нем как писателе сведений немного. Лишь то, что пишет рассказы и повести, которые успешно публикует на сайте “Проза.Ру”. Рассказы, предлагаемые читателям, повествуют о разновременной бакинской жизни автора: о времени советском, о времени тех самых событий и времени, когда автор покидает родину. Написано достаточно объективно, честно и открыто, когда надо — с юмором. Но, как нам показалось, несколько благостно-безмятежно. Может быть, это характерно для ностальгирующих людей, ибо “как молоды мы были…”

Думается, однако, в действительности все обстояло иначе. Как свидетельствует сотрудник “НВ” Николай Бабаджанян, бывший бакинец, идиллия совместного проживания армян и азербайджанцев касалась только тех армян, которые, будучи простыми тружениками, не помышляли о карьерном росте. Идиллия была эфемерной, агитпроповской. Как только они высовывались, им вначале аккуратно, а потом и более твердо объясняли, кто хозяин Азербайджана. Он помнит, как десятки лет отравлял сознание сограждан фальсификатор истории востоковед Зия Буниятов, уверенный, что единственным законным хозяином Закавказья является Азербайджан. Помнит и доктора, академика, лауреата Бахтияра Вагабзаде, который вещал с телеэкранов, что “наши дочери не могут найти женихов, а наши мальчики женятся на армянках”. Подобного было с лихвой. Но это так — для баланса…

ПОСЛЕДНИЙ ИНТЕРНАЦИОНАЛ

Они были друзьями и обоим было под сорок лет. Один когда-то был инженером в НИИ, а другой работал токарем на заводе. Оба когда-то имели семьи и были любимы. Но неизвестно по какой причине, оба пристрастились к алкоголю и были уволены с работы, отвергнуты обществом, семьями, и в конце 80-х оказались на улице. Там они познакомились и подружились. С весны по осень они обычно ночевали в парках или дворах на скамейке, а в холодные зимние дни — в парадных, забравшись в большие картонные коробки. Один был армянином, а другой — азербайджанцем. Их звали Армен и Азер.
Я часто их встречал. Обычно в течение дня они собирали пустые бутылки по округе и мыли машины по дворам за мелочь, а по вечерам за бутылкой вели душевные разговоры. Азер больше рассказывал истории из своей бурной, наполненной интересными событиями жизни. А Армен больше истории из прочитанных им огромного количества книг. Истории Армена перемещали их в разные города, страны и континенты, назад и вперед во времени. Они плавали на больших круизных кораблях, летали самолетами, были в отряде Че Гевары, и даже выходили в открытый космос. Азер слушал истории Армена как завороженный. А Армен был благодарен Азеру за то, что тот так внимательно его слушает. Они жили в своем маленьком, и в то же время обширном мире, и им не мешало то, что из Армении изгоняют азербайджанцев, а из Азербайджана — армян, что уже рушится их страна, в которой они родились и выросли. И что вчерашние октябрята и пионеры, отцы и деды которых плечом к плечу сражались с фашистами и защищали их Родину Советский Союз, в одночасье стали ненавидеть друг друга и стали убивать друг друга, разрушать друг другу дома.
Когда в январе в городе начались погромы, Армен и Азер ночевали в подъезде, где проживала очень добрая одинокая старушка. Она всегда их угощала чем-нибудь домашним, а в особо холодные дни поила горячим чаем из термоса, и впускала переночевать в прихожей. Друзья бабульке были очень признательны, и ее добротой не злоупотребляли. Наоборот, старались ей отплатить добром: бегали в аптеку за лекарством и выносили мусор.
Когда в подъезд ворвалась озверевшая толпа погромщиков и стала ломиться в квартиры, где проживали армяне, Армен и Азер сразу подумали о своей добродетельнице. Подумали — как наверное ей страшно. Старушка не была армянкой, но, так как носила фамилию мужа армянина, могла стать легкой добычей мародеров. Им и самим было страшно от вида разъяренной толпы, но кому они — два грязных неимущих бомжа, нужны? А вот у старушки было чем поживиться.
Армен и Азер побежали впереди толпы на этаж, где проживала старушка. Азер выбил с двери табличку с ее фамилией, чтобы отвести от нее внимание. Но толпа как-будто заранее знала, кто в каких квартирах проживает. Азер кричал им, что в этой квартире нет армян, и вместе с Арменом преградил им вход. Но толпа их даже не заметила. Она снесла дверь вместе с Азером и Арменом и ворвалась вовнутрь. Квартира стала похожа на бурлящий муравейник, и через минуту из квартиры стали выносить одежду, мебель, посуду, ковры, холодильник и даже, вырванную с корнем, газовую плиту.
Когда последний мародер покинул квартиру, в ней, среди разбросанной везде бумаги и разорванных книг, лежало три изуродованных трупа.

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ТОМЫ

Кто-то беспрерывно давит кнопку дверного звонка и тихо стучится в дверь. Какого черта?! Два часа ночи! Опять разбудили среди ночи!
Сейчас лето 1975 года. Мне 16 лет. Родители на даче. Я дома один. Открываю входную дверь. Вижу перед собой небритого, среднего роста мужика с сумкой через плечо и чемоданом в руках. На вид лет 40-45. Кепка надвинута на глаза, во рту сигарета.
— Тома дома? — спрашивает мужик.
— Тома живет этажом выше, — говорю я спокойным голосом, подымая слегка голову вверх, и как бы указывая нужное ему направление.
Ночной гость без слов разворачивается и поднимается на следующий этаж. В нашей семье давно уже привыкли к таким визитам. Больше — к дневным, реже — к ночным. Этажом выше, прямо над нами, живет бандерша Тома. Так ее называют все соседи. Я лично ничего плохого о ней сказать не могу. Напротив — тетя Тома очень, даже, милая женщина. Но соседи утверждают, что она скупает краденое, скрывает у себя сбежавших из колонии уголовников и снабжает проститутками толстосумов нашего города. А милиция ее не трогает, потому-что она им “стучит” обо всем. Это тоже соседи говорят. А как на самом деле — никто не знает. Но то, что Тома нигде не работает и живет не по средствам — это факт.
У Томы есть сын, Сержик. Так в метрике написано. Мы вместе с ним иногда играем в футбол в одной команде за наш двор. Хороший он парень. Добрый. Только немного грустный. У него нет отца. Вернее, у него их целых три. Дело в том, что его мать точно не знает, кто на самом деле настоящий отец Сержика. Это может быть и Гурген, и Аббас, и Джон. Все трое были с ней в очень близких отношениях тогда, когда зарождался Сержик, и каждый из них мог бы быть его папой. Но так получилось, что когда родился Сержик, все трое оказались в тюрьме.
Первым, когда Сержику было шесть лет, вышел на свободу Гурген. И даже успел сводить Сержика в цирк на Игоря Кио. Но очень скоро папу Гургена арестовала милиция и он опять надолго пропал. Зато появился папа Аббас. Он целыми днями пил и колотил Сержика по поводу и без. А когда однажды он ударил Тому, то пришли какие-то дяденьки, сильно его побили и забрали с собой. Сержик очень боялся, что папа Аббас скоро вернется и будет его опять колотить, но мама его успокоила и сказала, что он не скоро вернется, так как живет сейчас в другом доме и шьет тапочки.
До пятнадцати лет Сержик оставался безотцовщиной, пока не появился папа Джон. Он сразу же понравился Сержику. Джон купил ему велик, водил в рестораны и учил играть в карты. Через три месяца Сержик уже мог сдать себе три туза и по рубашке определить, какая карта лежит сверху колоды. Джон очень гордился успехами сына и предрекал ему в скором времени большой успех. Но тут неожиданно вернулся папа Гурген.
Они с Джоном вначале сильно ругались, и даже подрались однажды. Но тетя Тома сказала, что прогонит обоих, если они будут продолжать ссориться. С того самого дня у Сержика стало одновременно два папы, чему многие пацаны с улицы завидовали.
Но счастье Сержика длилось не долго. Досрочно, закончив шить тапочки, вернулся папа Аббас. Он был категорически против коллективного владения Томой, и сильно порезал ножом папу Гургена. Папе Джону повезло. Он хорошо бегал, и Аббас никак не мог его догнать. Только несколько раз дотянулся кончиком лезвия ножа до ягодицы и сделал несколько маленьких отверстий. В тот же день Аббаса забрала милиция и отправила опять шить тапочки. Папа Гурген умер в больнице, а папа Джон так далеко убежал, что больше никто его никогда не видел. Сержик опять стал безотцовщиной.
Я закрыл дверь за ночным гостем и вернулся досматривать свой сон. Рано утром меня опять разбудил дверной звонок и барабанная дробь в дверь. На этот раз это был мой одноклассник и сосед по этажу Айтуй.
Айтуй внук бабушки Наргиз. Во время Великой Отечественной войны она усыновила беспризорного мальчика и назвала его Рафиком. Рафик вырос и женился на Розе. Роза родила ему сына Карена и сына Артура.
Артур в детстве категорически не выговаривал букву “Р” и как назло буква “Р” была у каждого члена их семьи.
— Как тебя зовут?
— Айтуй.
— А брата?
— Каен.
— А папу?
— Япик.
— А маму?
— Ёза.
— А бабушку?
— Найгиз.
Я родился в том же году, что и Айтуй. Мы крепко подружились с 3-4-х лет и почти все время проводили вместе, даже когда сидели на горшке. За этим занятием Айтуй всегда разглядывал картинки детского журнала “Мурзилка”, а я строил башню из детских деревянных кубиков. Наши мамы нами очень гордились и предсказывали, что Айтуй станет профессором, а я архитектором. Надо сказать, что Айтуй действительно стал профессором, и в звании полковника сейчас преподает в Москве в Институте военных переводчиков. Со мной же вышла промашка. Архитектором я не стал, несмотря на то что учился в школе лучше него. Наверное потому, что моя башня всегда рассыпалась, когда я клал на ее верхушку последний кубик.
— Ты еще не готов? — возмущается Айтуй, видя мою заспанную физиономию.
Айтуй любитель утренних пробежек. Бегает круглый год почти каждое утро, а летом и меня заставляет. Мне бегать совсем не нравится. Монотонный бег меня утомляет. Но разве другу откажешь. Через несколько минут я готов и мы спускаемся во двор, где сталкиваемся с Сержиком. Он несет огромный букет свежих алых роз.
— Ни фига себе! — присвистываем мы с Айтуем. — Это по какому поводу столько цветов?
— У мамы сегодня юбилей, сорок лет, — почему-то стесняясь, говорит Сержик.
— Блин, опять до утра спать не дадите! Будете играть на пианино, плясать и громко орать, — шучу я.
— Нет, не будем. Гостей будет много. Все дома не поместимся. В ресторане будем отмечать, — реагирует серьезно на мою шутку Сержик.
— Ага, одного гостя я уже видел в два часа ночи, — подтруниваю я над ним. — Кстати, кто этот мужик?
— Это дядя Артик, — говорит Сержик на полном серьезе.
— Что-то я твоего дядю Артика раньше никогда не видел, — продолжаю я мучить его вопросами.
— Я сам его в первый раз вижу. Мама говорит, он долго на Севере на какой-то стройке работал, — простодушно отвечает Сержик.
— Ладно, побежали, — дергает меня за руку Айтуй. — Скоро жара начнется и бегать будет тяжело.
Айтуй прав. В августе в Баку иногда такая жара бывает, что после 10 утра и до самого вечера на улицу выйти невозможно. Родители в такие дни на даче живут, а я остаюсь в городе. Как будто бы за квартирой приглядываю. А на самом деле в эти дни получаю полную свободу передвижения в любое время суток. Обычно мы идем всей дворовой гурьбой в летний кинотеатр, а затем сидим в дворовой беседке, рассказываем анекдоты, разные истории и поем под гитару допоздна.
Так было и в этот вечер. Мы сидели в нашей беседке, когда появился Эльдар. Элик старше нас на два года и наш дворовый лидер, так как занимается боксом и не дает в обиду ни одного пацана с нашей улицы. Он только что вернулся из поездки на какое-то соревнование. А значит, у него появились небольшие деньги, которые он обязательно прогуляет с нами. Элик отзывает меня в сторону и предлагает в небольшой компании отметить его серебряную медаль на всесоюзном соревновании в Минске.
— Сделаем так, Джавид, — обращается он ко мне. — Через двадцать минут ты, Аташ и Айтуй встречаемся возле школьного двора. И скажи Аташу, пусть возьмет ключи от отцовской машины.
Аташ мой и Айтуя одноклассник с соседней улицы. Он живет с бабушкой, а родители уже много лет работают в Сирии по контракту. Мы иногда по ночам тихо выкатываем из гаража их “Волгу” 21-й модели и катаемся по пустынным улицам.
— Зачем нам машина, — спрашиваю я Элика?
Обычно “покутить” в такое время суток, когда все кафе и рестораны уже закрыты, мы направляемся на городской железнодорожный вокзал, где круглосуточно работает буфет-ресторан, и где можно не задорого купить вина и холодного “цыпленка табака”.
— Сегодня мы будем гулять за городом, — поясняет Элик. — Мне один знакомый сказал, что сейчас пригородные рестораны на берегу моря работают до утра. — А главное, там можно недорого заказать шашлык из свежей осетрины, — подмигивает он мне.
Через полчаса мы тихо, на холостом, выкатываем из гаража отцовскую машину Аташа, и еще через пять минут блестящий “Газ-21”, с Эликом за рулем, мчит нас за город. Подъезжая к часу ночи до нужного нам ресторана, мы еще издали заметили его ярко горящие огни, а подъехав поближе, услышали еще и веселую музыку.
— Мест нет, — сказал нам с виноватым видом молодой официант, преградив грудью вход в зал. — У нас компания гуляет, и вся кухня работает только на них.
Ресторанный зал был полон народу. Столы были сдвинуты друг к другу и по фигуре напоминали букву “П”. Слева от входа была небольшая сцена, на которой играли три музыканта, а рядом стоял небольшой столик для них, полный всякой еды и выпивки.
— Мы можем и снаружи посидеть, — обратился к официанту Элик, показывая ему зеленую трешку и намекая на вознаграждение. — Неужели ни одного лишнего стола не найдется?
— Стол-то найти можно, а вот еды — нет, — извиняясь, ответил официант, разводя руки в стороны. — Все продукты на кухне куплены организаторами сегодняшнего торжества. Мы не имеем права их готовить для вас без разрешения.
— Так спроси их, — сказал Элик, и заменил в руке трешку на пятерку.
В этот момент я чувствую, как стоящий рядом, справа от меня, Аташ колотит меня своим локтем, впившись глазами куда-то в зал. Я перевожу свой взгляд туда, и начинаю колотить локтем Элика. За крайним столиком, у одной из ножек “П”, сидит наш Сержик.
— Позови нам вон того парня, — сказал Элик официанту, указывая в сторону Сержика.
Мы были очень удивлены, увидев Сержика здесь, но были еще больше удивлены, когда он подошел к нам, шатаясь из стороны в сторону. Таким мы его никогда не видели, и даже представить себе не могли. Он был сильно пьян и еле стоял на ногах.
— Дорогие мои, как я рад вас видеть, — говорил он, стараясь заключить нас в свои объятия.
Мы оказались в том самом ресторане, где тетя Тома справляла свой юбилей. Компания собралась очень специфичная и в то же время разношерстная. Здесь были и самодовольные завмаги с огромными золотыми перстнями на пальцах, и скромно одетые блатные, и пузатые товароведы, и стройные, намалеванные девушки в ярких платьях, несколько молодых парней в милицейской форме, и даже один майор, который сидел рядом с Томой во главе стола. А с другой от нее стороны сидел мой ночной гость — дядя Артик.
Через десять минут мы уже сидели рядом с Сержиком и поднимали наши бокалы вместе со всеми. Тостующие говорили часто и не очень длинно. В основном пили за Тому. Один раз за Сержика. Выпили еще за покойного Гургена, сидевшего на зоне Аббаса и исчезнувшего Джона. И еще за многих других, имена которых мы слышали впервые. Мы с ребятами пили в основном лимонад, иногда только пригубив вина или шампанского. Только Сержик, как взрослый мужик, пил водку и игнорировал нашу просьбу не пить больше. Он был очень зол и его, казалось, раздражало все происходящее вокруг. Особенно его злило и раздражало то, что после каждого тоста дядя Артик поднимался со своего теплого места рядом с Томой, подходил к Сержику, больно щипал его за щеку и теребил ему волосы. Сержик наливался краской, надувался как воздушный шар, и казалось, что он вот-вот взорвется. Тогда мы выводили его на воздух освежиться и успокоить. Мы несколько раз пытались выяснить, что же его так сильно волнует? Но он не открылся нам, и кроме слова “сука”, ничего не произнес. Может, потому, что мы не были его близкими друзьями. У него вообще не было друзей. И он скорее был одиночка.
Торжество продолжалось. Гости пили и танцевали. И, наконец, слово взяла сама Тома. Она выразила благодарность всем своим друзьям и особенно Артику, который в этой жизни сделал для нее очень много.
— Вы все знаете Артика. Я очень надеюсь, что Сержик подружится с ним, и Артик станет ему настоящим отцом, — заключила она.
Весь зал захлопал в ладоши. Некоторые даже поднялись со своих мест, чтобы выпить за Артика стоя. И тут случилось то, чего никто не ожидал. Сержик вскочил со своего места, вырвал у проходящего мимо него тамады микрофон и закричал:
— Я не знаю, кто такой дядя Артик… и знать его не хочу… и пить за него не буду…
В зале наступила гробовая тишина. И тут Сержик добавил:
— И вообще, я его маму е…л!
Было так тихо, что было слышно, как где-то в зале жужжит залетевшая в ресторан муха. Первыми пришли в себя сидевшие рядом с нами трое блатных.
— Ты молокосос, на кого тут пасть открываешь? — зашипел один из них.
— Те че, жить надоело? — поддержал его второй.
— Рви его, падлу! — закричал третий, и кинулся на Сержика с кулаками.
Но Элик не дал ему приблизиться к Сержику, вырубив его ударом в живот. Зал мгновенно очнулся. Послышались женские крики, звук сдвигаемых стульев и бьющейся посуды.
— Тащите его в машину, крикнул нам Элик, — отбиваясь от набросившихся на него двух других блатных.
Я и Айтуй схватили под мышки Сержика и буквально поволокли его на выход. Аташ открыл нам двери машины и завел двигатель. Мы впихнули бездвижное тело Сержика в салон и хотели было вернуться обратно за Эликом, но увидев, что он бежит в нашу сторону, забрались в машину, оставив свободным для него водительское сиденье. Добежав до машины, Элик запрыгнул на сиденье, и уже через секунду мы мчались обратно в город. Погони за нами никакой не было. Да я и не думаю, что кто-либо и собирался за нами гнаться. Как бы сильно Сержик ни оскорбил Артика, он все-таки был сыном Томы. А кто такая Тома, все уже знают.
После той ночи речь, произнесенная Сержиком на дне рождения Томы, стала нашим коронным приветствием. И встречаясь, мы обязательно говорили друг-другу: “Я не знаю, кто такой дядя Артик, и пить за него не буду! И вообще, я его маму!”
* * *
Артик задержался у Томы недолго. Вернее, не у Томы, а в жизни. Через несколько месяцев после дня рождения его зарезали в какой-то пивной. Ходили слухи, что это был заказ Аббаса из колонии. Я, честно говоря, этому не верю. Хотя, кто знает?
А Сержик погиб в девятнадцать лет, когда проходил службу в армии на Украине, под Харьковом. Спасая тонущую в озере девушку, сам утонул вместе с ней.

БИЛЕТ В ОДИН КОНЕЦ

Билеты куплены. Квартира продана. Со всеми друзьями, вроде, попрощался. Осталось самое сложное. Сказать об этом родителям. Все это время я скрывал от них свой переезд в Америку и готовился втайне от них. Знал, что будет тяжело, и все откладывал. Теперь уже дальше скрывать некуда. Вылет завтра. Представляю, какой это будет для них удар. Они уже не молоды, сердечники, диабетики с повышенным давлением. Они сильно привязаны ко мне и своим двум малолетним внукам. Больше к внукам. Мне кажется, они придают им силу, делают их счастливыми.
Зачем еду? Куда еду? Да, надоело все это! Власть постоянно меняется. Город полон беженцев. Вид у них жалкий, лица чужие и злые. Не могу больше на это смотреть. Душа болит. Что стало с моей страной? Что стало с моим городом? Мать в истерике. Она не понимает. Она не верит, что это правда. Я молю бога, чтобы у нее сейчас не случился сердечный приступ.
— Да не переживай ты так! Мы скоро вернемся, — успокаиваю я ее. — Устроимся, и через год-полтора приедем вас навестить.
Я, конечно, вру. Я точно знаю, что ни через год, и, даже, три, мы не вернемся. Может быть, никогда больше не вернемся. Может быть, это наша последняя встреча. Отец все это понимает. Держится, и не подает вида. Старается шутить. Но я вижу, как ему тяжело. Он тоже знает, что мы больше никогда не увидимся. Мать вся в слезах. Опустилась на колени и прижала внуков к себе.
— Мои дорогие, мои золотые, как же я без вас буду жить? — причитает она.
Малыши испуганы. Они тоже начинают плакать.
— Что ты делаешь? Лишаешь нас единственной радости в жизни, — кричит мать, — еще сильнее прижимая к себе ревущих внуков.
— Мам, нам надо устраивать свою жизнь, — пытаюсь я убедить мать в правильности моего решения.
Но она меня не слышит.
— Ты оставляешь нас наедине со старостью! — кричит она. — Неужели ты этого не понимаешь?
Она оттолкнула меня и не позволила обнять ее на прощание. Я много раз после этого говорил с ней по телефону, но до самой смерти она меня так и не простила. И мне очень тяжело с этим жить. Отец проводил меня до машины, обнял и сказал, что одобряет мое решение:
— Езжай, сынок. В этой стране больше нечего делать. Это твоя жизнь, и не надо оглядываться. Я верю, что у вас там все будет хорошо. Ну а если что — помни, что родительский дом для тебя всегда открыт.
Нам так уже и не суждено было больше увидеться. Отец умер во сне через год после смерти матери. За день до этого мы с ним долго обсуждали по телефону его приезд к нам в Канаду. А утром мне позвонили и сообщили печальную новость.
Прошло около двадцати лет. Мы действительно неплохо устроились в замечательной стране Канаде. Я постепенно приближаюсь к тому возрасту, когда, повзрослев, дети покидают родительский дом. И мне все чаще и чаще вспоминаются последние слова матери:
— Ты оставляешь нас наедине со старостью.
Подготовила