“Арматуру вырывали из бетона, крошащегося как штукатурка. Из этого “песочного” бетона была украдена половина цемента”

Архив 201108/12/2011


Прошла еще одна, 23-я, годовщина спитакского землетрясения, потрясшего весь армянский мир. Многие раны зарубцевались, зона бедствия почти полностью восстановлена, но память тем не менее прочно зафиксировала тот страшный день. Недавно опубликованные воспоминания ленинградского спасателя Евгения БУЯНОВА нам показались весьма любопытными, поскольку в них также сделан акцент на качестве (назовем так) строительных работ в тот период истории, когда партия требовала квадратные метры любой ценой, но не удосуживалась проверять конечный продукт.

Но сделали ли мы выводы? Недавнее землетрясение в Ване, под самым боком, вновь актуализировало проблему аварийных домов и качество строительства. Да, строить стали несравнимо лучше, но насколько? Полной ясности нет. Можно ли строить в Армении “небоскребы” и какие именно? Что будет с советскими многоэтажками, опять же некачественными и плюс раскуроченными жителями? Много вопросов на засыпку, но совсем мало конкретных ответов. Разрабатывается ли соответствующая госпрограмма, когда и как она начнет материализовываться — вот что беспокоит в первую очередь не только ереванцев — все армянство. К сожалению, обо всем этом мы вновь начинаем думать в канун очередной спитакской годовщины или когда трясет совсем рядом. Как тот мужик в ожидании раската грома…
Город, черный от наступавшей ночи и катастрофы, пришел к нам вечером 11 декабря 1988 года. Слишком поздно…
Из известных мне ленинградских спасотрядов, состоявших из туристов и альпинистов, в Ленинакане наш был первым. Все остальные прибыли тоже слишком поздно, — при задержке в несколько суток трудно было спасти тех, кого можно было спасти…
Волна землетрясения вызвала ответную волну спасателей в разрушенные города. Отряд наш из 57 человек был “солянкой” достаточно сборной. Около десятка альпинистов-разрядников. Человек 5-6 туристов-спелеологов. Значительную часть, более 20 человек, составляли горные туристы, прежде всего политехники. Остальные — тоже туристы, лыжники и водники.
…Летели в неизвестность, в ночь. ТУ-154В был загружен медикаментами и нашими рюкзаками, более половины мест пустовало. Промежуточную посадку произвели в Минводах.
Мне показалось странным в действиях руководства отсутствие хотя бы минимального вводного инструктажа по проведению спасработ, по технике безопасности, общему взаимодействию отряда, организации быта и соблюдению дисциплины. Нам надо было даже просто познакомиться друг с другом. Инструктаж и действия по организации можно было провести в самолете, это не заняло бы много времени.
…В двух городских желтых “Икарусах” поехали в Ленинакан через Ереван, а затем по дороге, огибающей гору Арагац. Попутчиками были несколько молодых армян, — с ними поговорили обо всем понемногу, но прежде всего о причинах начавшего разгораться армяно-азербайджанского конфликта.
Темные дома и руины домов были освещены местами только фарами, прожекторами работающих машин и кострами на тротуарах, у которых грелись люди. Автобусы медленно пробирались по центральным магистралям среди опустевших домов с черными глазницами окон. Дома имели различные повреждения в зависимости от качества постройки и направления удара волны землетрясения. Часть домов не имела заметных дефектов, у некоторых наблюдались трещины в стенах, — эти повреждения не являлись катастрофическими, в них, видимо, погибших не было.
Некоторые дома обвалились частично — в средней части или на угловых выступах. В таких домах, конечно, имелись погибшие, но масштабы катастрофы от этих разрушений были бы не так велики, если бы не было полностью разрушенных домов. От этих остались лишь огромные груды мусора с вкраплениями человеческих тел. Эти дома взяли очень много жизней, — выжить под их руинами человек мог только благодаря чудесному, редкому стечению обстоятельств. Спасти людей, еще оставшихся в живых, здесь было особенно тяжело. Для этого требовалось раскопать огромные завалы.
Картина разрушенного города впечатляла. Над грудами развалин в свете прожекторов склонились стрелы автокранов. В завалах трудились люди в рабочей одежде, — они разгребали мусор, закрепляли за тяги кранов тяжелые обломки конструкций. Краны поднимали, иногда вырывали эти обломки, и относили их в стороны, складывая на свободные места рядом с завалом или прямо на самосвалы.
Штабеля гробов, — черных и красных, — были сложены на крупных перекрестках, площадях и у некоторых домов. В окне автобуса промелькнул небольшой отряд спасателей, явно иностранцев, в комбинезонах со светоотражательными нашивками. Чувствовался какой-то специфичный сладковато-кислый запах, перемешанный с гарью костров и немного отдающий гнилью, — то ли от куч отбросов на улицах и неубранных помоек, то ли, думалось, от гниющих под руинами трупов…
Местами в руины вгрызались ножи бульдозеров и ковши экскаваторов, но делалось это на свежих раскопах достаточно осторожно, иначе можно было убить или покалечить еще живых людей, лежащих в завалах. Внутреннее чувство подсказывало, что в этих кучах мусора мало кому удалось уцелеть… Но все равно надо искать, не жалея сил.
В уцелевших домах не было света не столько потому, что не было электричества, сколько потому, что люди их покинули, страшась обрушения и предпочитая ночевать на улицах у костров, в гаражах, одноэтажных домах, палатках и загородных дачах… За все время я видел всего несколько детей подросткового возраста среди родителей, раскапывавших свои квартиры. Малых детей не было. Их, видимо, всех вывезли в первую очередь, как самое дорогое. Прежде всего для исключения психологических травм от вида погибших. Но все эти черты разрушенного города были осмыслены и поняты не сразу…

В первый день работали на развалинах радиозавода. Его только построили, и приемная комиссия из 30-ти человек приехала его проверять. Прием закончился печально, как объяснили, для всех…
Разборка завалов производилась вручную, — часть мусора сгребали лопатами, более крупные обломки вытаскивали и отбрасывали на улицу. Крупные, неподъемные обломки поднимали краном и тоже складывали в сторону. Лопата в такой мешанине обломков работала очень плохо, поэтому много работали просто руками в рабочих рукавицах.
В конце дня было решено переместить наш лагерь в пригородный район, — в Ахурян. Здесь, в черте города разместились в двух больших армейских палатках. Некоторые, правда, предпочли свои походные палатки.
Быт мы быстро наладили. Готовили на примусах. Умывались на “источнике”, — неподалеку из земли била струя с теплой водой. Эту же воду брали для готовки, но пили и использовали для чистки зубов только в кипяченом виде.
Обед еще два-три дня брали с собой сухим пайком, но потом нашли в городе возможности перекусить в бесплатных столовых, уже появившихся в отдельных местах. Еще позже нас стали подкармливать прямо с колес автолавок или фургонов. Подвозили чай и кофе, бульон, хлеб, сосиски…
Вечером провели разведку, осмотрев разрушенные здания. Здесь, в пригороде, тоже наблюдались разные повреждения домов: у части обрушились торцы и углы, один ряд домов рухнул почти полностью. После осмотра зашли в исполком пригорода: хотелось получить информацию о том, куда направить усилия в первую очередь. Здесь, как и в штабе города, ничего определенного не сообщили, информацию надо было добывать самим… От высокого военного чина узнали, что рядом с нами разворачивается батальон “партизан”, — мобилизованных на сборы резервистов.
…Начали раскоп жилых домов на окраине Ахуряна. Первую погибшую, — семнадцатилетнюю девушку, — откопали по просьбе ее отца, указавшего примерное место гибели. Жаль было и ее, и отца, убитого горем. По словам местных ребят, эта дочь была третьей (и последней), которую он откопал…
Следующей достали девочку-младенца в возрасте 8-9 месяцев. Для этого взобрались по фасаду разрушенного дома, сбросили вниз целый цветной телевизор и несколько деревянных брусьев, обнаружили раздавленную детскую кроватку. Малышка была, как деревянная куколка со стеклянными глазами, маленькая, красивая. В ее глазах не было ни муки, ни вопроса. Как нам сказали, мать девочки находилась в больнице в тяжелом состоянии, и никто не помог ребенку, плачущему в развалинах. Эту девочку мы могли бы спасти, если бы приехали на 3-4 дня раньше.

Подошел пожилой мужчина и попросил помочь извлечь из руин свою старушку-мать в доме неподалеку. Договорились с крановщиком, и часа через полтора работы смогли добраться до погибшей. Она лежала в полости между плит. Внешне травма на голове почти не просматривалась, — видна была только небольшая струйка крови в седых волосах. Поднесли гроб и уложили… В тот же день часть отряда исследовала разрушенные здания комбината железобетонных изделий и детского сада.
Поскольку на следующий день в Ахуряне мы не видели перспективных для поиска объектов, решили переместить фронт работ в центр Ленинакана, а в лагерь возвращаться только на ночь.
Третий день начали в центре Ленинакана раскопом разрушенного дома прямо напротив развалин церкви. Подозревали, что под завалом есть люди. Вскрыли его с одного края до подвального помещения, но никого не нашли. Наш переводчик привлек в помощь группу спасателей-австрийцев, имевших специальные приборы для прослушивания завалов. Они регистрировали живых по стуку сердца.
Прослушивание не дало результата: в завале, похоже, никого не было. По крайней мере, не было живых. Офицер-австриец внимательно осмотрел здание и объяснил, что состояние стен внушает серьезные опасения. Они могут обрушиться в любой момент. Поэтому работы на завале он рекомендовал прекратить.
Собрали инструменты, прошли за церковь, на площадь Ленина. Раздумывали: то ли ехать в лагерь, то ли еще что-то исследовать. Половина пятого, день уже клонился к вечеру. Подошла группа горожан. Попросили оказать помощь в извлечении погибших, — совсем рядом, в доме на Карла Маркса, они обнаружили место, где из завала торчала нога, — внизу, на уровне двух метров от тротуара. Для извлечения надо было снять сверху обломки трех верхних этажей здания. Остатки дома представляли собой слоеный пирог из балок, обломков стен, перекрытий, поломанной мебели и домашней утвари…
На площади удалось моментально “мобилизовать” мощный автокран, — его подкатили задом по узкой улочке. Работать пришлось на полном выносе выдвинутой стрелы маятниковыми усилиями назад и вбок. Через несколько часов работы завал удалось вскрыть и добраться до погибших. Их оказалось трое: двое мужчин и одна женщина, все в возрасте 50-60 лет. Лежали в ряд, в одну сторону, женщина в центре, в красном домашнем халате. Запомнились глаза этой армянки, — они были, как живые.
Погибших уложили в гробы и медленно, спотыкаясь, через хлам завала в темноте поднесли к санитарным машинам, исполнявшим роль катафалков. После этого с чувством выполненного долга можно было ехать домой, в лагерь. Руки вымыли водкой и чуть-чуть глотнули для снятия напряжения.

Одной из главных проблем, с которыми мы столкнулись при налаживании спасработ, была разведка. Разведка — первый и, на мой взгляд, самый сложный этап организации работ.
У нас не было специальных приборов для поиска людей в завалах: тепловизоров, инфразвуковых локаторов, реагирующих на стук сердца, газоанализаторов. Но в ходе работы нам удалось привлечь иностранные бригады, оснащенные такими приборами. Беда в том, что нам это удалось не сразу, и в том, что приборов было немного.
У иностранцев были и специально обученные розыскные собаки, отыскивающие людей по запаху. У иностранцев были средства связи: карманные радиостанции, что позволяло им очень оперативно связываться и решать текущие вопросы.
Но дело не только в оснащении. Мы не сразу смогли правильно организовать разведку. В начале спасработ разведку должны вести все, и все должны быть обучены этому делу! Никто не должен сидеть на месте, ждать приказа и скучать, думая: а что же такое надо делать? Надо было определить направления поиска, маршруты групп, порядок связи между ними, места и время сбора для обмена информацией. Вообще для более эффективной работы следовало активнее обмениваться информацией и с окружающими, и друг с другом. И это должны делать не только назначенные разведчики, а все участники спасработ. Разведка должна логично заканчиваться действиями по вскрытию завала, если есть серьезные подозрения, что в завале находятся люди. Или даже погибшие…

То, что катастрофа была вполне рукотворной, а не чисто природной, нам не надо было объяснять уже после двух дней работы. Нам, в основной массе людям с инженерным образованием, срезы развалин, обломки деталей и материалов домов говорили о многом. Невооруженным глазом было видно, что строительство домов произведено с многочисленными нарушениями СНИПов (строительных норм и правил). Плиты из трухлявого бетона трескались от удара ломом, они рассыпались в мелкие обломки, когда их пытались поднять зацепом строп крана за тяги или прутья арматуры. Обычно железную арматуру вырывало из бетона, крошащегося как штукатурка. Из этого “песочного” бетона на разных этапах производства было украдено более половины цемента. Ясно, что плиты и балки “штамповали” на заводах в ускоренном режиме с грубейшими нарушениями технологии производства, без необходимой пропарки и выдержки. Такого рода “предпринимательство” одних другим обошлось ценой жизни, крови, тяжелых увечий. Система ведомственного контроля над строительством оказалась полностью несостоятельной… Мне, как инженеру-прочнисту, казалась нелепой сама идея строительства здесь домов из сборного железобетона. Сварные швы, скрепляющие такие конструкции, легко лопнули от сейсмического удара, и дома разваливались, как карточные, в груду обломков, в братские могилы для десятков и сотен людей. Печальные последствия такого строительства мы видели на развалинах многоэтажек на улице Ширакаци (78, 54), на Карла Маркса, 19, на развалинах радиозавода и текстильного комбината…
Наши бригады работали и на других объектах. В частности, в еще одном большом завале от экспериментального высотного здания на Ширакаци, 54. Этот строительный “эксперимент” приводили в прессе, как весьма зловещий, — в этом доме людей погибло много. Его завал содержал немало сверхтяжелых блоков, неподъемных для строительных машин. Завал планомерно расчищали, для того чтобы отдельные крупные бетонные блоки конструкции подцепить тросами и растащить в стороны танками. Но вдруг явился пьяный экскаваторщик и зубом своего экскаватора раздолбил всю конструкцию. Ее потом пришлось разбирать с помощью кранов, что замедлило ход работы. Дурак, конечно, — тоже стихия! Особенно пьяный дурак.
Некоторая общая информация о положении в городе до нас доходила из разговоров с соседними бригадами. Спасенных в городе было очень мало. Во всем городе за день поисков находили 1-2 живых. С каждым днем их становилось все меньше и меньше, а потом спасения прекратились. Уже где-то 18-19 декабря стало ясно, что, видимо, уже никого больше спасти не удастся.
В городе еще раньше разборка завалов стала постепенно переходить из фазы полуручной в более грубую, механизированную. Чуть позже начали подрывать разрушенные дома взрывчаткой (с 24 декабря) и более решительно разгребать завалы тяжелой техникой, которая была подтянута к городу вместе с отрядами строителей. Изменение же тактики раскопов было совершенно необходимо: следовало быстро очистить город от мусора и трупов, чтобы предотвратить эпидемии, улучшить санитарную обстановку. На дворе стоял декабрь, и температура воздуха колебалась где-то в районе нуля, а потому опасность эпидемии в городе не возникла. Если бы землетрясение произошло летом, опасность эпидемии могла бы стать более существенной.
После получения травмы я попросил на один день оставить меня дежурным по лагерю. Днем подошли представители Ленгорисполкома и Горкома ВЛКСМ, прилетевшие из Ленинграда. Они сообщили, что все ленинградские отряды отзываются. По возвращении групп из города все были оповещены и стали готовиться к отъезду.
…Я отдал этому городу 12 дней своей жизни, порыв непрофессионального спасателя, ведро пота и несколько капель крови. Вынул из его руин вместе со своей бригадой 9 трупов. Немного. Что смог. Таких, как я, было много сотен, а может быть, и несколько тысяч из разных городов Союза…