Арам Непревзойденный

Архив 201006/03/2010

Арам ХАЧАТУРЯН60 лет назад Арам ХАЧАТУРЯН (1903-1978) получил свою четвертую Сталинскую премию… Арам Хачатурян — один из виднейших композиторов XX века, знаковая для нашего народа личность. Он оставил не только бесценное музыкальное наследие, но и смог сделать армян более известными и узнаваемыми в мире.

Арам Ильич был человеком сложным, в нем сочетались величие творческого духа и обычные человеческие слабости. В предлагаемых отрывках из воспоминаний Владимира Шахназаряна и Риммы Демирчян хорошо просматривается живой образ великого композитора.

К сожалению, судьба отвела мне мало встреч с Арамом Хачатуряном. Но те, что произошли, были незабываемые…
Тогда я только вернулся из Америки. Америка произвела на меня впечатление, как встреча с шаровой молнией. Такой упорядоченной страны я не видел ни до того, ни после. Тогда я впервые осознал все величие подлинной демократии.
Тогда же я познакомился там, в Америке, с президентом Ассоциации мусорщиков Лос-Анджелеса Эдиком Саркисяном. Он знакомил меня с армянской общиной, и всюду нас встречали накрытые столы и подарки. Кстати, американцы, будь они армянского или японского происхождения, очень любят делать подарки.
И вот Эдик приехал в Ереван. Конечно же, первым делом я пригласил его в ресторан “Интурист”. Там прекрасная кухня, тогда существовала даже форель “кармрахайт”. Ну и коньяк “Двин”, который так любил Черчилль.
Мы провели в приятных воспоминаниях целый час, как вдруг Эдик хлопнул себя по лбу.
— А ведь сегодня в два часа я приглашен на банкет Арама Хачатуряна в ресторане “Армения”, который он дает в честь симфонического оркестра.
А было уже три часа…
И хотя Арам Ильич был не только великим композитором, но и считался большим скупердяем, мне интересно было на него поглядеть, потому что я страстно любил его музыку.
— И я с тобой, — сказал я.
— Но ведь тебя он не приглашал. У нас в Америке так не принято, — удивился Эдик.
— Ничего страшного, мы по
ели, выпили и никакого материального урона ему не нанесем.
Мы пробрались в огромный то ли голубой, то ли розовый зал и незаметно приткнулись в уголочке.
Во главе переполненного музыкантами зала сидел сам Арам Ильич, рядом его жена, детский композитор Нина Маркова и председатель Союза композиторов Армении Эдвард Мирзоян. Дело шло к концу, и изредка раздавались краткие спичи музыкантов.
И тут то ли молодая наглость, то ли пары золотистого напитка заставили меня встать, одолжить у соседа рюмку и произнести тост. Меня понесло. Я говорил о том, как с детства напеваю песенку Пэпо: дамэдзерис ашхатумим, алал ашхатанким утум”. Как я люблю его чудесные и столь же таинственные скрипичный и фортепианный концерты, его Вторую симфонию — этот реквием по павшим, музыку к “Маскараду” и все его творчество…
И тут Арам Ильич встал. Взгляд его был грозен. Его огромные навыкате глаза уставились на меня, как две пушки.
— Позвольте, кто вы такой? Откуда вы взялись? Кто вас приглашал?
Дальше, очевидно, последовало бы “уходите вон!”
Эдик со страху нырнул под стол.
Но, к удивлению остальных, я продолжал стоять.
— Арам Ильич, — сказал я, — если бы я поехал к архиерею Комитасу, в тот зал, где стоит его фортепиано, чтобы выразить ему мою признательность и восхищение, неужели бы он меня выгнал?!
В это время Эдвард Михайлович стал что-то шептать на ухо Хачатуряну. Я до сих пор не знаю, о чем он шептал.
— Мы из ресторана. Совершенно сытые. Эдик может это подтвердить, — сказал я.
Эдик вынырнул из-под стола. Нина Владимировна рассмеялась. Лицо Арама Ильича преобразилось.
— Ребята, Эдик, почему вы опоздали? Идите ко мне сюда! Ребята, чего вы прячетесь?
Он усадил нас прямо перед собой. Распорядился, чтобы подали нам приборы. пригласил после банкета к себе в номер-люкс. Но с нас уже было достаточно. Эдик вскоре вернулся в гостиницу “Интурист”, а я — домой.
* * *
Минас показал мне эскизы к новой постановке “Гаянэ”. Они были чудесны. Это была не девушка Гаянэ, а сама Армения. Куда они потом исчезли, я не знаю.
Я познакомил Минаса с моим либретто. Я писал его, взяв за основу яркий “танец с факелами”. Парень освещает всю деревню и встречается с девушкой Гаянэ. Минасу понравилось. Я попросил ознакомить с либретто Хачатуряна. Дело в том, что я и по сей день уверен, что там, где есть крестьянство, не может быть высокой агрокультуры, современной цивилизации. Эту культуру создает фермерское хозяйствование или кооперативы типа северных стран, а не варварская коллективизация. В России до революции уже были десятки таких кооперативов. Даже в Сибири.
Арам Ильич пригласил в Москву солистов балета и Минаса, оплатив поездку и на славу угощал их у себя дома, опровергнув легенду о своей скаредности.
— Либретто неплохое, — сказал он Минасу, — но в нем нет драмы.
— Но ведь “Гаянэ” скорее хореографическая сюита, — возразил я, — я даже помню ее первоначальный вариант, который назывался “Счастье”. Там были и пограничники, и поимка шпионов. Так что под балет можно все что угодно подложить…
— Согласен, но пока балетмейстер решил подложить под балет сюжет армянских Ромео и Джульетты. Так что последнее слово за ним.
Так мне, говоря словами Чапаева, не удалось примазаться к славе великого человека.
Арам Ильич был крайне законопослушным человеком. И власти его не обижали. Когда Сталин спросил у председателя комитета по культуре, будет ли в премьере “Гаянэ” “узундара”, председатель закивал, конечно, не зная, с чем его едят. Узнав об этом, Арам Ильич схватился за голову. Никакой “узундары” в балете не было. Пришлось за день до премьеры писать новый номер и разучивать с оркестром.
У Арама Хачатуряна были четыре Сталинские премии и Госпремия Армянской ССР, хотя этих регалий на его груди я не видел. Разве что на фотографии. И вот при прослушивании в записи “Поэмы о Сталине” (жаль, что такая хорошая музыка была посвящена такому людоеду), ему показалось, что хор вместо слов “вождь всей земли” поет “вошь всей земли”. В ужасе он побежал в радиокомитет, чтобы исключить злополучный куплет.
Там его поблагодарили за бдительность, сказали, что, правда, при вокализации “ждь” звучит как “шь”, но в данном случае “вождь” звучит как “вождь”, а не “вошь”. Арам Ильич только после этого успокоился.
* * *
Голливуд готовил колоссальный боевик “Спартак” режиссера Стенли Кубрика. В нем выступали мировые звезды — Керк Дуглас, Лоуренс Оливье, Чарльз Лоутон, Питер Устинов. Кому же быть композитором? Не среднему же голливудскому музыканту. А композитору с такой мощью и темпераментом, как Арам Хачатурян.
И вот представьте разговор, который происходит между Екатериной Фурцевой и Арамом Хачатуряном.
— Я коммунистка, Арам Ильич, — говорит Фурцева. — И вы коммунист. разве мы можем позволить, чтобы нам в душу наплевали? Наплевали в нашу марксистско-ленинскую идеологию?! (Эта бывшая ткачиха не знала, что Маркс считал идеологию “предрассудком классика”, хотя на практике придерживался иной точки зрения, а в стране насаждалась идеология общественной шизофрении, когда люди думали одно, а поступали по-другому.) Представляете, Говард Фаст вышел из партии и ничего общего у нас с мракобесным Голливудом не должно быть…
Как известно, автором романа “Спартак” (не путать с христоматийным и популярным романом Р.Джованьоли — ред.) и сценария фильма был Говард Фаст. Но премьера балета уже готовилась в Ленинграде под замечательным руководством Якобсона, а затем в Москве и Ереване. Вскоре балет “Спартак” был показан на многих сценах мира. И люди увидели и агрессивную поступь Красса, и нежный танец Эгины, и Спартака, рвущего свои цепи.
Американский критик Соломон Волков писал о Хачатуряне как об “освобожденном рабе” в своей музыке. Не знаю, но знаю, что рабы могут построить только рабское государство. Эту же мысль, на мой взгляд, вкладывал в свой роман и Василий Шукшин в своем романе “Я пришел дать вам волю”, по которому хотел снять фильм о Степане Разине.
Я несколько раз спрашивал у Арама Хачатуряна, кого он считает самым крупным композитором XX века. Он неизменно отвечал: Стравинского.
Арам Хачатурян был гражданином мира. Он дружил с Чарли Чаплином, Хемингуэем, Сибелиусом, высоко отзывался о музыке Прокофьева и Шостаковича.
Но случались с ним и казусы. Когда он выступал с оркестром в Испании, его пригласил Сальвадор Дали. В огромном зале замка был накрыт стол. Вышел дворецкий и объявил:
— Маэстро скоро будет. Он завершает картину. Можете приступать к трапезе.
Вскоре из репродукторов громко зазвучал “Танец с саблями”. Из двери выскочил совершенно голый Дали верхом на швабре, размахивая деревянной саблей и, проскакав круг по залу, также внезапно исчез, как и появился. Дворецкий объявил:
— Аудиенция закончена!
Арам Ильич сначала был в шоке, потом пришел в неописуемую ярость и чуть не избил дворецкого. Но вскоре отошел. Он был отходчив. Уже в машине по дороге в гостиницу, разглядывая альбом с дарственной надписью художника, во всю хохотал. Он даже был поражен, что подобную хохму с ним не разыграл его друг Чарли Чаплин.
В Финляндии в беседе с Сибелиусом он жаловался, что из всех его произведений люди почему-то запомнили “Танец с саблями”.
— То же самое со мной, — успокоил его Сибелиус, — помнят только мой “Вальс”, забывая остальные примечательные вещи, которые я написал.
Как известно, этот танец он написал для премьеры в Перми по требованию дирекции. Ему запретили выходить из гостиницы до тех пор, пока он не напишет финального танца. Арам Ильич рассказывал, что в каждую ноту он вкладывал отборную ругань… пока не зазвучал танец.
Удивительно, но когда моя мама слушала по радио “Танец с саблями”, она уходила в другую комнату. Однажды я ее спросил:
— Что, тебе не нравится музыка Хачатуряна?
— Очень нравится, — ответила она, — но когда я слышу этот танец, то вижу ночь, 37 год, как по улицам города снуют “черные вороны” и забирают невинных людей…
Мне, любителю, казалось, что Хачатурян очень неуклюже дирижирует. Я спросил мнение моего приятеля, известного дирижера Акопа Восканяна, влюбленного в творчество Хачатуряна и Прокофьева.
— Видишь ли, слушатели обычно обращают внимание на манипуляцию руками, жестикуляцию дирижера. Но ведь дирижер — это руководитель оркестра прежде всего. Хачатурян был прекрасным интерпретатором своих произведений. Для этого достаточно сравнить записи под его управлением со звучанием оркестра у других дирижеров.
Однако Хачатурян с его яркой индивидуальностью не был слепым исполнителем воли властей, да и при его огромном темпераменте это было невозможно, он смело, до дерзости, утверждал свою музыкальную концепцию, несмотря ни на что.
Известно, что песня “Ворскан ахпер” на слова Аветика Исаакяна считалась пацифистской и была запрещена (помню, как вдохновенно ее пел мой друг Фрунзик — Мгер Мкртчян), но Арам Хачатурян ее смело сделал лейтмотивом своей Второй симфонии, прозвучавшей как трагедия, как скорбь по павшим не только в войне, но как трагедия человеческого существования, как протест против войны и угнетения.
Когда ученик Хачатуряна, композитор Владимир Дашкевич, спросил у Арама Ильича, кем он себя считал — русским или армянским композитором? Тот ответил:
— Это Комитас — армянский композитор. А я сочиняю музыку для всего мира.
Возможно, это и так. Но когда люди во всем мире слушают музыку Арама Хачатуряна, они прежде всего представляют культуру Армении.
О себе Арам Ильич говорил: “я человек грустный”. Но этот “грустный человек” создавал музыку огромной экспрессии, мощи, жизнерадостной силы, утверждающей жизнестойкость радости бытия и красоты.
Владимир ШАХНАЗАРЯН