Андраник — сын плотника Тороса…

Архив 201027/02/2010

Армянский мир отмечает 145-летие своего великого сына, национального героя генерала Андраника — одного из самых крупных деятелей национально-освободительного движения. Предлагаем читателям отрывки из очерка Нелли СААКЯН “Азгапаштпан” об Андранике. Первая тайна в жизни каждого человека — рождение. Вторая — выбор пути. Он родился в 1865 году в малоазийском городке Шапин-Гарахисар в семье плотника. Что это нам напоминает? Ну конечно же, другого плотницкого сына — Иисуса. По одним данным он родился 13 февраля, по другим — месяц и число рождения неизвестны. Шапин-Гарахисар притулился на склонах дыбом стоящей горы. Городок этот — плоть от плоти этой горы, от прямизны ее непричесанных базальтов. Старшая сестра Назели воспитала его, заменила ему рано умершую мать. Рано умершая мать, рано умершая от родов жена и почти сразу же вслед за нею умерший только что родившийся младенец — судьба была безжалостна к Андранику.

Итак, он сын плотника. И сам учился плотницкому, столярному ремеслу. Отец Андраника хотел продолжения наследственной профессиональной линии, но у сына очень рано обнаружились совсем иные интересы: его влекли военные игры и оружие. Он стал первым в роду военным. В роду, где были плотники, священники, учителя, ремесленники и торговцы. Голос призвания рано заговорил в нем, как во всех гениях.
Еще во время учебы в местном гарахисарском училище Андраник посещал кружок молодежи, собрание пылких армянских юношей (сам он — из числа самых пылких). Юношей впечатлительных и неравнодушных, неспособных пройти мимо любой несправедливости, любого зла, лжи, насилия, фальши. Что их интересовало? В первую очередь вопросы освобождения армянского народа. Реакция самого главного правдолюбца кружка — Андраника — на все происходящее была такова, что его дважды заключали в местную тюрьму. Дальше оставаться в маленьком городке, где все на виду, было уже небезопасно. Он едет в Константинополь и, представьте себе, попервоначалу кормится плотницкими уменьями, не забывая, конечно, о своем главном деле — заступничестве. Он воплощал извечную правду и извечную народную прямоту. Вот за это его и любили. Благородный, доверчивый, прямодушный.
…Его полюбили и в Константинополе. Главный стержень его обаяния — честность, нетерпимость ко всякому насилию и издевательствам над слабыми. Он не мог пройти мимо любой несправедливости. И, добавим, никогда уже не сможет. Вот это — отзывчивое на правду и на чужое страдание сердце — и есть в нем самое главное. Все остальные его умения лепились вокруг этого главного стержня. Беженцы толпами шли на этот огонек его сердца.
Слава его безмерно возросла, когда он убил полицмейстера Константинополя, этого издевателя над армянами. Теперь приходилось покинуть и Константинополь. Так начинается в жизни Андраника гайдукство, полоса нелегальной жизни, которая длилась почти тридцать лет. Гайдукство, фидаинство, видимо, на роду написано у армян, как у всякого народа, долго жившего без государственности и, стало быть, теснимого. Не забудем: теснимого на своих же землях.
Основная мысль народного заступника — об оружии. Универсальность дарований Андраника сказалась и в том, что он в заботе об оснащении работал и на константинопольском оружейном заводе, ездил в Румынию и в Россию. С 1985 года он в Сасуне. Бок о бок с Ахбюр Серобом, своим учителем и самым незабвенным другом.
Андраник учился у Ахбюр Сероба истово, с наслаждением. Что помогает успеху любого учения? Влюбленность в учителя и голос призвания. До конца дней он помнил своего первого учителя. Помнил благодарно, влюбленно. Поручик Колмаков, написавший замечательные (даже и в литературном смысле) воспоминания об Андранике, оставил нам описание восхитительного эпизода. Джульфа. 1918 год. “Был вечер. Слово за слово Андраник стал рассказывать, как в былые молодые годы он под командой своего любимого вождя Сероба дрался в этих горах с турками.
— Вот, кстати, познакомьтесь, жена моего учителя Сероб-паши, — сказал Андраник. — И мы увидели старушку, которая, ловко соскочив с лошади, подходила в это время к нам. Нам интересно было видеть супругу знаменитого вождя армян.
— Эта женщина была три раза ранена. Она участвовала во всех походах мужа. Когда мне было 20 лет, — говорил Андраник, — турки приговорили меня к вечной каторге, и я пришел тогда к Сероб-паше. И тут увидел я ее, эту поразительной тогда красоты женщину, которая так смело шла со своим мужем на смерть — то во главе небольшого отряда, верхом на арабском скакуне, то пешком, то сидящей сзади нас за скудной пищей…”

После смерти Ахбюр Сероба Андраник становится главой народных ополченцев. Сказалась ли тоска по Ахбюр Серобу, виной ли тому были зрелые годы самого Андраника, но гайдукство никогда не взмывало так высоко, как в пору, когда его возглавил Андраник. Замечательный зрелый возраст вожака, его окрепшие умения, уроки Ахбюр Сероба, помощь Геворга Чауша, практика ежедневной борьбы — сказалось все.
Ахбюр Сероб. Характерно, что у самого Андраника не было клички. Он Андраник, это понятие более всеобъемлющее, более вместительное, чем любая даже самая меткая кличка. Азгапаштпан Андраник. А само имя “Андраник” значит “первый”.
Сила Андраника в инициативе, во внезапном ударе, внезапном появлении отряда там, где его не ждали. “Всегда нападать!” — вот девиз Андраника. Сила его в особой зоркости глаза, таланте выбирать наилучшие позиции, наивыгоднейшие высоты, в горячей тайной поддержке крестьян, в их готовности приютить и спрятать фидаинов, дать им пищу и оружие. Что и говорить, истинно народное движение. Народное и во имя народа. Фидаинство, конечно, — более подвижная, более мобильная вещь, чем регулярная армия. Андраник — блестящий военный организатор. Бесстрашный, отважный, но и осмотрительный, дальновидный. Способный и отступить, чтобы собрать силы. Берегший каждого бойца.
В строгом смысле слова Андраник был не только военачальником, ратоборцем или предводителем фидаинов (это было только частью его умений), но и огромным общественным деятелем, политиком милостью Божьей, лидером и даже царем. Но слишком кровавая эпоха вынуждала его пребывать лишь на поле брани, участвовать в почти непрерывных сражениях, брать под крыло обездоленных, а таковым был весь его народ. И времени на мирные общественные занятия у него не оставалось. А сложись все иначе — какого дальновидного политика мы бы имели в его лице, какого разумного главу народа.
Почти во всех воспоминаниях о нем сквозит мысль: он был беззаветно храбрым, но никогда не упивался боем и там, где мог решить вопрос мирным путем, сразу же вкладывал шашку в ножны. А белый флаг и довод переговоров любил, надо полагать, больше своей знаменитой шашки. И сколько жизней из вражьего стана он бы уберег, послушай они его мирные доводы. И еще — он никогда не приходил в исступление в разгроме врага, не переходил разумного предела. И никогда не измывался над пленными, а неизменно отпускал их с миром. Иногда и на свою голову. Но со своим сердцем и со своей добротой ничего не мог поделать. И сколько бы коварства ни видел этот человек, сердце его оставалось сердцем монсеньора Кихота. Вот только рука была покрепче. Но враг так и не заразился его благородством. Погромщик оставался погромщиком. Что поделаешь, иной дух, иная порода.

Что вспоминал он в Калифорнии в последние восемь лет своей жизни? Зимовки с отрядом в монастырях Тарона, скорбные дни Сасуна, Васпуракана? Свой отъезд в Тифлис? Участие в составе болгарской армии в балканской войне против Турции? То, как высоко оценило болгарское правительство его заслуги? Но когда началась Первая мировая война, армянский народ потребовал возвращения Андраника. И он вернулся. И снова взял на себя командование. Знаменитая победа при Дильмане у озера Урмия была первой ласточкой этого радостного возвращения. Награды, награды, награды. Звание генерала. Сверхчеловеческие усилия при обороне Эрзрума. Сорванной не по его вине обороне Эрзрума… Грустный путь с беженцами через Дилижан в Нахичеван и дальше, к Хою, чтобы спасти беженцев. Нелегкие мысли над великой могилой Вардана Мамиконяна. Над полем Аварайра тишина? Нет, на горизонте уже двигались турки. Он еще сидел над могилой, а гроза уже приближалась. Даже час отдохновения и скорбного поминовения не был дан ему. Снова Нахичеван, затем Зангезур. Предательства, предательства, предательства — Англии, России, других европейских держав, даже собственного правительства, заключившего унизительный мир вопреки ратным возможностям Андраника. И глубокая безысходность продиктовала ему шаг, который и посегодня вызывает нашу горечь. Весна 1919 года была для нас горчайшей: самый славный сын Армянского нагорья покидает его, выталкиваемый непониманием, глубочайшим сокрушением собственного духа. Он был честен, открыт и последователен в своих взглядах. И он был дальновиднее тех, кто вопреки его подвигам на полях сражений заключал позорные мирные договоры. Гражданские власти не всегда считались с ним, но народ любил его беззаветно. Он был народный герой, народный заступник, азгапаштпан Андраник. А что защитнику нации все гражданские службы! “Болен от всех тех интриг, которыми опутали его, благородного, доверчивого, великого маленькие люди, чуждые страданиям народа, — люди, для которых почести и слава, добытые хотя бы преступными путями, были дороже интересов народа” (поручик Колмаков).

…Апрель 1919 года. Мертвая точка судьбы. Мертвые остались лежать в землях, к которым теперь, после постыдного мирного договора, не было доступа. Живые почти все были рассеяны. Правительства великих держав предали его. Что для них была Армения! Европа-заступница? С этим мифом навсегда было покончено. Эта “заступница” блюла лишь свои собственные интересы. Христианская солидарность? Еще один развенчанный миф.
И в присутствии католикоса всех армян Андраник распустил свой отряд в Святом Эчмиадзине и уехал. Сначала в Болгарию. Но там могла найти его турецкая пуля. И он едет в Калифорнию, во Фресно. После трех с половиной десятилетий величайшего ратного напряжения и редкой подвижности сразу обрушившаяся непривычная тишина, остановившаяся жизнь. Заводь Фресно. И горькие мысли об оставленной родине. Было от чего сдаться духу (и какому духу!), вступить в медленное умирание.
О да, он еще успеет на склоне дней жениться (по настоянию друзей), будет заботиться об отправке продуктов голодающим соотечественникам, собирать средства для сирот и беженцев. Но рука с доблестной шашкой уже никогда не защитит их. И душа его отойдет в вечность вечером 31 августа 1927 года в курортном местечке Чико-Спринг в Калифорнии, где он лечился от мучившего его ревматизма, поразившего и сердце. Сказались-таки десятилетия под открытым небом в залитых водой окопах, напряженные бдения ночных караулов в росистых рассветных травах высокогорья, сон с камнем под головой в горах Сасуна, грозы Лори и балканские ливни… Все, все сказалось. Что мог поделать курорт Чико-Спринг со старым разбитым сердцем, в которое к тому же прокрался еще и ревматизм!
Он наказывал жене после его смерти отправить его правую руку с указательным пальцем на родину, ибо именно этим пальцем он стрелял во врагов. Увы, даже это его желание выполнить тогда было невозможно. “Если на сей раз боль одолеет меня, не оставляйте мое тело на чужбине,.. обязательно перевезите в Армению” “Обаятельный, храбрый воин, который был армянином в высшем смысле слова, который дрался за армян и ушел от нас безвозвратно, как и все герои, закрыв глаза в чужих далях…” (Ваграм Папазян) О да, обаятельный (харизма зашкаливала). К тому же он был как бы заговорен от пули. Но ему было уготовано умереть от душевного сокрушения, от бессилия обстоятельств. Процитируем опять поручика Колмакова: “Летит кавалерия, из-под копыт лошадей клубом поднимается пыль. Впереди кавалерии на несколько шагов на взмыленной лошади — сам Андраник. С обнаженной шашкой, гордый, сильный, словно бронзовый. Пули с визгом пролетают мимо него, попадая во всадников, скачущих за ним. Снаряды с шумом разрывались около него, заволакивая его клубами черного дыма. Нам казалось, что вот-вот после разрыва снаряда мы не увидим больше следа его и его лошади. Но после каждого разрыва он цел и невредим выезжал из тучи дыма. Рука его крепко сжимала эфес красивой кривой шашки. Осадив слегка лошадь, генерал скомандовал:
— За мной — вперед! Ура!
И поскакал вперед. Как всегда, бесстрашный. Мы бросились за ним. Турки осыпали нас градом пуль и снарядов. Но это нас не могло остановить: с нами был Андраник”.
То ли легенда, то ли правда, но слышала я и такое. В доме близких ему людей Андраник как-то снял сорочку, обнажил спину. Между лопатками у него была родинка в виде маленького креста. Вот этот крестообразный божий знак, считал он, и хранит его от пули.
Что ж, так ли, не так ли?.. Интересно, есть ли еще свидетели этой крестообразной родинки, подтверждается ли этот факт еще в каких-либо воспоминаниях?
Теперь, когда память о нем и даже сам его прах возвращены нам. Возвращены… Несколько десятилетий разбоя и грабежа в исторической науке народа, обкраденные поколения. Трудно представить, чтобы у итальянцев отняли память о Гарибальди или Мадзини, у поляков — о Костюшко, у латиноамериканцев — о Боливаре и т.д. Или о Вардане Мамиконяне сразу после Аварайра, об Айке Наапете после его битвы с Бэлом. А у нас отняли целую эпоху, и только в самом конце ХХ века имя его всплыло из насильственного забвения. Но теперь, когда он возвращен нам, даже тень его — защита. Захоронение, перезахоронение… В 1927 году похоронен на Араратском кладбище во Фресно. Вы слышите, какая тоска звучит в этом названии кладбища? В 1928 году прах его был перевезен во Францию и перезахоронен на кладбище Пер-Лашез. И на этот раз не доехав до родины.
В 1927 году, в котором он умер, Армения вместе с Россией входила в сталинскую тьму. Для Армении наступала очередная тьма. Андраник был уже слишком стар для этого нового горя. Увы, сталинское отсечение Нахичевана и Карабаха он успел застать. Что, конечно, не способствовало долгоденствию героя. Мог ли он не понимать всей чреватости этого шага! И это после всего, после всех иных отсечений, отторжений, жертв и пролитой крови! Сколько же отсечений претерпело ты, живое и древнее тело родины!
Казалось бы, он пережил многих, умер в 62 года — не поздно, но и не слишком рано. Однако, как сказал Плиний-младший, “Смерть тех, кто творит бессмертные дела, всегда преждевременна”. Да и что такое всего лишь шесть десятилетий для того, кто спас столько жизней! Овеянной каким священным поклонением могла бы быть его старость! Но вечная незадача, вечная безысходность армянских дел убили его. Начинался новый виток этой безысходности, всходила новая черная, на этот раз сталинская звезда, сталинский ятаган — и народный защитник, чуткий к любым предчувствиям, умер.

Что делало его ратников отборным человеческим материалом? Не только горячий патриотизм и жертвенная готовность воевать до последнего патрона. Но также и строгий пригляд самого Андраника за каждым из них во время боя. Он, сражаясь сам в самой крутой схватке, подмечал все. И это сознание рентгеновской просвечиваемости каждого их шага подстегивало их. Он не давал им послабления. Вот это чувство вечной подстегиваемости, это вечное присутствие отцовского ока и есть самое сердце великого военного таланта. Когда глаза Андраника то справа, то слева, то сзади, то перед тобой — о, тогда работаешь на максимуме, а любое сражение перестает быть рядовым. Если бы он был деспотичным, такого эффекта бы не было. Но он был мягок, добр, скромен и неэгоистичен, лишен какого бы то ни было самолюбования и склонности к самовозвеличиванию — и это еще больше усиливало их готовность к дисциплине. Подвести такого человека они не могли. Они жадно, неутоленно любили его и, конечно, незаметно, так, чтобы он об этом не догадывался, хранили его. Хранимый ратью, любимый всем народом — таким он был, этот скромный, добрый, мягкий человек. Мягкий? Да. Сердце того, кто взял на себя заботу о целом родном нагорье, должно было быть сострадательным. И стальным делала его именно эта безмерная сострадательность. “Сироты и несчастные причиняли мне боль всю жизнь”, — скажет он на склоне дней во Фресно. В этой отеческой мысли весь он. Думаю, на миссию его подвигла именно эта сердечная отзывчивость на чужое страдание. И, конечно, патриотизм. Великий действенный патриотизм. Там же, во Фресно, он не уставал повторять в разговорах: “Вечером перед сном вспоминайте о своем народе”. Неусыпно днем и ночью о своем маленьком народе, а ночью особенно. В снах вставали перед ним картины трех боевых десятилетий, приходили к нему его фидаины. Сны были горестными и счастливыми одновременно. А пробуждение после таких снов особенно тоскливым. Умершие фидаины приходили к нему в этих снах неизменно молодые, иногда извинительно горячие, но не себялюбивые. И, что греха таить, он иногда завидовал им, убитым, но зато и навсегда оставшимся там, в родной земле, и не имевшим никакого понятия ни о каком Фресно. Они навек остались лежать там, где он знал каждую тропинку, каждый перевал, каждый камешек на дороге…
Да, страдательная мужественная жизнь. Бесчисленные безвременные утраты — мать, а потом еще и жена и сын — рано сделали его мужчиной. Отеческие наклонности укрепляло в нем все, в том числе и эпоха. Откуда было взяться инфантилизму, если он жил в самую, пожалуй, грозную армянскую годину. В такие времена инфантильности нет места, и она отступает.
Плечистый дух Андраника — опора армянского мужества.