Александр КАЛЯГИН: “Главная наша задача — помешать ретивым госчиновникам уничтожить театр”

Архив 200917/09/2009

Театр Александра Калягина, ставший уже знаменитым московский “Et cetera”, на Шекспировский фестиваль прибыл первым. Вместе со своим художественным руководителем — актеры, администрация, литчасть — 53 человека.

Их поселили в Цахкадзорском пансионате Союза писателей, и на целую неделю он стал для них полюбившимся домом.
И вот первый спектакль фестиваля — “Шейлок”. Зрители встречают аплодисментами Александра Калягина и его товарищей.
Шейлок Калягина опрокидывает все накопившиеся представления: он обезоруживающе мягок — даже с людьми, относящимися к нему без намека на дружелюбие. Так, например, очутившийся в клетке с хищником человек старается не будить в нем зверя. Шейлок проницательнее, тоньше, элегантнее всех (кроме разве что артистичного, но безалаберного Антонио — В.Вержбицкого). Но это все не в счет, потому что он чужой крови, его можно как угодно унизить, обвести вокруг пальца и при этом только повеселиться.
Необычная получилась комедия — не только у Шекспира, но и у Роберта Стуруа, поставившего спектакли с Шейлоком — Калягиным, который одерживает пусть не торжество, но тем не менее победу, склонив зрителей на сторону своего героя. В самом деле: все на сцене вроде и веселятся, и обретают любовь, которая как-то не очень волнует и трогает, а в памяти остаются распахнутые голубые глаза Калягина — Шейлока и в них — боль души, страждущей за почти узаконенную извечную несправедливость.
Комедию фарса Альфреда Жарри “Король Убю” калягинцы играли дважды в переполненом зале Русского театра. Играли в атмосфере восторженного понимания и быстрой зрительской отдачи. Динамичный, ансамблевый спектакль не оставлял не только равнодушных, но и спокойно рассудительных. Реакции были мгновенны, понимание совсем не простой сатирической буффонады — полным и заразительным. Во всем сплетении сценических характеров, ярких и врезающихся в память даже при самом кратковременном своем появлении, возвышалось как ужасающее недоразумение, возникающее во все времена, не исчезающее ни при каких своих невероятных преображениях, чудовищно неистребимое существо — король Убю. Совершенно иное, неузнаваемое сценическое создание Калягина: нелепый, смешной, но мощный и устойчивый. Его глаза, искаженные гримом, временами кажутся страшными. Трудная, тяжелая это роль, требующая огромной отдачи сил. Но когда наступает финал и шквал овации, и сияние множества лиц каким-то чудом, доступным только театру, возвращают Артисту силы, он весел и на душе легко. Впереди — свободный день.

День стоял ясный и нежаркий. В гостинице — тишина: кто ушел по делам, а кто на прогулку. Как-то необычайно легко беседовать с Александром Александровичем, приветливым и открытым, и слушать, как он говорит о вещах серьезных и сокровенных.
— …Отец умер через месяц после моего рождения. Мама поднимала меня одна. Она преподавала французский язык в Педагогическом институте, где при жизни ректором был мой отец. Мама была завкафедрой, кроме того, у нее были и частные уроки. Для меня времени у нее почти не оставалось, и я рос один, хотя мамины родственники не чаяли во мне души и старались участвовать в моем воспитании.
Но я принадлежал себе. Не любил школу с ее муштрой, ненавидел учителей… Мне было хорошо одному. Сладостное одиночество сделало меня независимым, оно оказалось основой для самоформирования. В 7 лет я увидел по телевизору Чаплина. Это казалось чудом. Хотелось написать ему письмо, высказаться. Я бредил театром. Мне захотелось иметь свой домашний театр, и тогда мама привела столяра. Я сам давал ему указания, и получился театрик с кулисами, сценой. Мы жили в большой коммунальной квартире, и я приглашал соседских детей на спектакли. Я рассказывал им, что происходит на сцене. Я фантазировал, и мои фантазии были связаны с театром. Я рано ощутил театр как наваждение. Я думал, что у актера должно быть особое устройство организма. Я понял, и это убеждение живет во мне всю жизнь: Актер — это Божий дар.
В самом деле, можете ли вы представить себе человека другой профессии, который вдруг погрузился в какую-то иную человеческую субстанцию, буднично называемую “роль” и уже не свободен от нее, он живет двойной жизнью — своей и этой роли. И когда эта роль уже отыграна, особенно это случается в кино, вместе с нею что-то уходит. Полжизни унес мой Платонов (фильм “Неоконченная пьеса для механического пианино”), но в то же время он что-то открыл во мне. Ведь Эфрос написал, и прочесть это было для меня откровением: “В этой роли в нем, т.е. во мне, проступило то, что где-то таилось, но было совсем незаметно”.
Такие слова не забываются. Это очень важно — быть понятым, признанным уже при жизни. Я второй раз был в музее моего любимого Параджанова и понял, что талантливый человек мучается, если его не понимают, если его понимают не так. Хочется признания уже при жизни… Пережитое не исчезает. Я могу забыть каких-то людей, место, где мы встречались, но не проходит чувство восприятия человека и что-то добавляет в тебя — пусть мимолетное, но другое. Во мне очень сильно все мое прошлое. Внимательно вглядеться — и видишь, что от чего пошло. Я нынешний и мое прошлое — это один человек. Ничто не проходит мимо. Человек не может стать другим — рано или поздно все проявляется.
Театр все больше захватывал меня, становился наваждением. Я все сильнее ненавидел школу. Вслед за Чаплиным я открыл для себя Райкина, замечательных актеров Товстоноговского БДТ: Лебедева, Луспекаева, Смоктуновского, молодого Сергея Юрского. Сравнивал себя с ними и понимал, что все это заповедное, о чем мечталось, но не для меня. Мама, видя, что дела мои со школой все хуже и хуже, предложила поступить в медицинское училище: “Ну пусть у тебя будет хоть какая-то специальность!” И я поступил, и стал фельдшером. И об этом времени есть что вспомнить — и смешное, и трогательное, и драматичное. Но все это стало почти эпизодом, потому что я наконец решился и поступил в Щуку — Театральное училище при Вахтанговском театре. В училище было немало корифеев, но я на всю жизнь остался благодарен своему главному педагогу — Александру Сабинину. Он научил меня профессии и сделал актером.
— Потом у вас были разные театры?
— Да. Таганка, Ермоловский, Современник, МХАТ и теперь вот “Et cetera”.
— И судьбоносные роли?..
— Поприщин (“Записки сумасшедшего”), Федя Протасов (“Живой труп”), Тригорин (“Чайка”), Ленин (“Так победим”). И, конечно, кино — прежде всего работа с Михалковым. Я уже говорил о Платонове в “Механическом пианино”.
— Вам, очевидно, нравится работать с разными режиссерами.
— Это интересно. В Щуке у нас был закон: студент обязан пройти как можно больше педагогов. Это был такой стиль, когда актера “разминают”.
— И сейчас в своей “Et cetera” вы придерживаетесь этого стиля? У вас ставят спектакли режиссеры из Болгарии, Грузии. Много российских режиссеров.
— Да, так у нас получилось, и я не вижу в этом беды.
— А как вообще получилось, что вы решили уйти из МХАТа и открыть новый, свой театр?
— Мой родной МХАТ переживал кризис, у театра было тяжелое состояние. Не стало новых ролей. Правда, в кино ролей хватало, но я хотел работать в театре: актеру нужно работать в театре! И тут вдруг случайно мои ученики, молодые актеры, поделились: задумали открыть что-то свое. Я стал им помогать и втянулся. Сначала творчески, а потом уже и организационно. Не спрашивайте, чего мне все это стоило. Жив, однако, и театр есть. Назвали “Et cetera” — то есть “и так далее, и так далее”.
— Но вы в нем художественный руководитель, то есть и актер, и режиссер?
— Нет. Я худрук, я головой отвечаю за все, что в нем происходит. Я отвечаю за репертуар, за назначение на роли. Меня устраивает, что в театре сочетаются разные творческие почерки сегодняшних режиссеров. Я бы очень хотел, чтобы один из них стал худруком — Стуруа, например. Я уговаривал его — “Ну сделай один из своих театров филиалом!” Не согласился. Так пока и живем. Но готовы пригласить далеко не каждого.
— Это заметно. В Москве сейчас множество молодых режиссеров, которые к тому же утверждают, что наступило их время. Между тем заметна потеря вкуса, каких-то этических критериев. Как вы относитесь к этой волне, именующей себя новой, и в режиссуре, и в драматургии?
— Не вижу никакой новизны. То, что я вижу, — это бог знает что. Мы, конечно, не можем полностью отмежеваться от масс-культуры, но театр должен бороться. Театр может все!
— А как относится ко всему этому СТД России, председателем которого вы являетесь?
— Мы стараемся помогать театрам. Мы располагаем информацией о деятельности театров по всей России. Конференции, обсуждения, фестивали и конкурсы. Помощь молодым, поддержка пожилых. Но главная наша задача — помешать ретивым госчиновникам уничтожить театр.

Калягинцы успели увидеть в Армении многое. Не только Ереван и Музей Параджанова. Как зачарованные, они смотрели на предвечерний Севан. Отъезжая из Гарни в Гегард, разговорились с местными жителями, спросили, где бы здесь пообедать, те предложили: “А вы езжайте. Вернетесь — мы будем вас ждать”. Ну мало ли кто что говорит в приятную и случайную минуту! Но когда потрясенные Гегардом актеры доехали до Гарни, оказалось, что их ждут. И не просто перекусить. Им устроили праздник в саду под деревьями, плясали и пели, и говорили ласковые слова, и лица светились радостью и симпатией.
Из Цахкадзорского пансионата их провожали как родных. И вот прощальный ужин. Казалось, это были какие-то новые люди — не те подтянутые и скупые на улыбку и доброе слово, которых мы встречали неделю назад. Всем хотелось сказать что-то душевное, благодарное. Пили за армянский и за русский народ, за дружбу. Все вроде привычное. Но вот поднялся совсем юный актер — высокий, худенький, светловолосый.
— Здесь у меня много ровесников, и все мы в Армении в первый раз. Мы принадлежим к поколению, которому внушали ненависть к кавказцам. То, что мы увидели и почувствовали за эти дни, нас потрясло и перевернуло. Простите нас.
И поклонился в пояс. Неловкая минута прошла, ее сгладили общей песней. Потом были проводы в аэропорту. Растроганно улыбаясь, прощались совсем молодые. Некоторые из них были почти незаметны на сцене. И все-таки не зря они побывали у нас в Армении!
Маргарита ЯХОНТОВА