Айб, Бен, Гим между двумя океанами

Архив 201129/01/2011

“Армения” благополучно обогнула великий и ужасный мыс Горн и пересекла зыбкую границу между Атлантическим и Тихим океанами и идет к Чили. Как это было, как работал экипаж, рассказывает начальник экспедиции “Месроп Маштоц” Зорий БАЛАЯН. Члены команды вызывают чувство настоящего уважения — это мужественные, крепкие люди. Особенно Балаян, которому хорошо за семьдесят. Его ярко характеризует писатель Леонид Жуховицкий в предисловии ко второму тому собрания сочинений З.Б.: “…Но если определить главное призвание Балаяна, я бы, пожалуй, поставил его в тот не слишком многочисленный ряд людей, чьим лидером в истории стал гениальный авантюрист Христофор Колумб. Балаян один из самых ярких путешественников современности. Хотя справедливости ради надо заметить, что он отнюдь не праздный турист: география его поездок словно прочной ниткой сшивает разбросанные по всему миру колонии его соотечественников”. Лучше не скажешь.
СРЕДИ “ДЕВЯТЫХ ВАЛОВ”

Если бы кто-нибудь из профессиональных яхтсменов увидел, как небольшой парусник подбирает якорь, чтобы отправиться к мысу Горн, он здорово удивился бы. Ну а если это был бы очень опытный мореплаватель, хорошо знающий эти коварные места, удивился бы тому, что вообще отдали здесь якорь. Вот такая чехарда сплошных парадоксов. В самом деле, чтобы подняться на остров, нужно было обязательно стать на якорь, ибо судно не может приблизиться к берегу. Но, с другой стороны, при таком ветре никакой якорь удержать не может.
Решение продолжить огибание мыса именно сейчас, при таком ветре, да еще на ночь глядя, было не только мое. Капитан прекрасно понимал, что речь идет о трудном ребусе, о выборе оптимального варианта, каждый из которых имеет, если можно так выразиться, свою опасную составляющую. Мы оказались в центре пролива Дрейка. Работал только один парус. Конечно, не самый большой и не парус-флаг. Большой парус при ураганном ветре просто перевернет судно. Ползли как черепахи. Я стоял рядом с капитаном, который в теплых перчатках сжимал обруч штурвала, улавливая встречное движение той или иной волны. Гайк Бадалян, как и всегда, занят картой и приборами. Самвел чаще всего справшивает его о скорости. Читатель не поверит, если узнает о том, как менялась скорость “Армении”. “Три узла”. Это значит, три мили в час, или примерно пять с половиной километра в час. “Два с половиной узла!”, “два узла!” “Один узел”. Наконец Гайк уже подряд начал повторять: “скорость — ноль”. И, наконец, самое страшное: “скорость — минус один”. Я ухитрился написать об этом в блокноте при ветре и соленом “дожде”, сдуваемом с гребней волн на меня. Нельзя было не видеть, что труд наш уже оказывается сизифовым. Потому, что шли уже не вперед, а назад. И капитан повернул судно на сто восемьдесят градусов. Минуту назад справа в пяти милях можно было видеть мыс Горн. Несмотря на дымчатый туман и на полуночное время, все-таки сказывалось вокруг влияние южнополярных белых ночей. Огромный треугольник мыса оказался теперь уже слева. Мы возвращались к нашей заводи. Другого места для спасения судна в это время на всей нашей планете не было. Возвращались куда легче, куда веселее — все-таки попутные ветер и течение. Но и здесь свои трудности. В конце концов, все страсти-мордасти, о которых пишется в морской литературе, — это чуть ли не исключительно о курсе с запада на восток. Об этом прекрасно писали многие, но я должен сказать, что наибольшее впечатление оставили страницы, написанные Федором Конюховым. Тут я хочу сделать очередное лирическое отступление.
О Конюхове. Когда Федор первый раз огибал мыс Горн, порывы ветра были 50 узлов. Точно столько же и у нас. По прогнозу завтра будет еще хлеще. Я вспомнил, как Конюхов поздравил экипаж “Киликии”, прислав нам телеграмму на остров Святого Лазаря. После этого мы часто с ним говорили по телефону. Внимательно и с белой завистью слежу за его фантастическими переходами и на суше, и в горах, и на полюсе. Но меня больше всего обрадовало, когда я узнал, что он организовал поистине богоугодную экспедицию только для того, чтобы установить православный крест на острове Горн.
Когда я в апреле 2010 года узнал об этом, то вспомнил, как в Буэнос-Айресе мы договаривались с Росситой Иосифян об урфинском кресте. Узнав об успехе Федора, я почувствовал радость и спокойствие от самого свершившегося факта. Значит, все-таки возможно. Я уже послал по электронной почте Федору письмо и поведал ему о том, что, возможно, мы, члены экипажа армянской яхты, были первыми, кто поклонился православному кресту, установленному в часовне Стелла Марис.

Больше всего в ту ночь, с восьмого на девятое января, я жалел наш парусник и его мотор, который впервые за время нашего плавания так долго беспрерывно работал и время от времени от него исходил незнакомый нам рев. Наверное, есть смысл повторить, что якорь не мог удержать судно в момент, когда оно, подгоняемое ветром, отходит в сторону, так якорь не может его удержать. Вся надежда — мотор! Душа раздиралась на куски, когда слышали, как переливаются какие-то плачущие звуки мотора, который за целую ночь и все утро “выпил” чуть ли не весь остаток горючего.
…Дважды мы вынуждены были идти к мысу Горн из канала Бигл. И теперь вот дважды пытаемся одолеть дугу вокруг знаменитого выступа скалы, направленного на Антарктиду. Вошли уже в открытой пролив, который Френсису Дрейку казался морем. Температура — три градуса. Однако встречный ветер нес с собой не только мороз, но и время от времени сыпучую, как крохотные бусинки риса, изморозь. Скажу, ужасно опасная штука. Запросто может ранить глаза. Правда, все мы были одеты, так сказать, по погоде — с капюшонами, закрывающими не только голову, но и чуть ли не все лицо. За штурвалом стоял капитан. Рядом всегда находился его напарник Самвел Бабасян, который с обмотанной в одеяло телекамерой норовил снять волны и медленно приближающийся к нам мыс Горн. Иногда я смотрел на нашего кока, который впервые в своей жизни вышел в океан и вдруг оказался в такой пучине волн, о которой веками говорят и пишут мореплаватели. Был рад, что он прижился. Экипаж его принял безоговорочно.
…Порыв. Давно я слежу за этим чудом природы. Разве можно простыми словами описать это явление. Ведь в тот миг, когда медленно, но, как говорится, верно справа приближался мыс Горн, я думал о другом. Я видел такое количество волн, похожих на “Девятый вал” Айвазовского, что, кажется, готов был отказаться от своего убеждения: мол, великий маринист видел свой шедевр вовсе не в живом море, а в своем божественном воображении, которое и передал волшебной кистью. Но вот то справа, то слева, даже и справа, и слева сплошные волны, напоминающие, пусть отдаленно, творение гения. Однако я воочию видел, как в реальности волшебной кистью является тот самый Порыв. Это он схватывает, слизывает, срезает, сбривает, сдувает с вершины гребня огромной волны белую шапку взбитой пены. И первый миг, который длится доли секунды, создает образ Девятого вала. Порыв — это не просто ветер, который представляет собой движение воздуха относительно поверхности океана. Порыв — это некая реальная мистика. Это энергия, это мощь. Порыв — это свобода и взрыв, ибо взрыв — это и есть освобождение большого количества энергии в ограниченном объеме за мгновение времени. Порыв — это вдохновение, страсть, воодушевление. А какие словосочетания: в порыве гнева и радости! Благие порывы! Добрые и недобрые. И в конце концов, порыв ветра, который в метеорологических прогнозах приводится отдельной от силы ветра строкой. И чаще всего в два, а то и в два с половиной-три раза сильнее, чем сам ветер. Вот именно в этот миг случается беда, катастрофа.
Не сказал бы, что я люблю порыв ветра. Но я уважаю его как живое существо. И потому считаюсь с ним.
…В 14 часов 30 минут обошли мыс Горн. Правда, это еще не узаконенное огибание мыса Горн. Это всего лишь фиксация факта, что прошли точку с координатами: 55 градусов 59 минут южной широты и 67 градусов 16 минут западной долготы. Восточная сторона этой точки — Атлантический океан, западная — Тихий океан.
Только что наши флаги пересекли эту линию. В какой-то миг наша яхта с месроповскими буквами на бортах находилась в позиции, когда половина букв была в одном океане, другая половина — в другом.

ПОД ЗНАКОМ МАГЕЛЛАНА
И ДАРВИНА

Самое время вспомнить экспедицию, которая большей частью осуществлялась именно в этих местах, где мы плаваем более месяца.
…В 1731 году в Англии родился Эразм Дарвин. Врач, ученый, натуралист, поэт. Однако поразил он мир своими работами по натурфилософии, то есть философии природы. Но самое удивительное то, что он в своих поэмах излагал взгляды об эволюции животных и растений под влиянием внешней среды. Взгляды его мало кто разделял. Умер Эразм в 1802 году и перед смертью сказал, что недалек тот час, когда все убедятся в его правоте. Через семь лет родился внук его — Чарльз Дарвин. К столетию деда, в 1831 году, двадцатидвухлетний Чарльз отправляется в кругосветное плавание на исследовательском военном судне “Бигл”.  Эти строки я пишу в проливе Бигл. Вспоминал об этом судне и в других “каналах”, которыми просто испещрена Огненная земля и где Чарльз Дарвин ходил уже на лодках, изучая жизнь и быт индейцев из племени ягана. Часто думал о том, что внук просто стал овеществленным бессмертием своего деда. Названия некоторых своих знаменитых трудов “О происхождении человека”, “Изменение домашних животных и культурных растений” и других взяты из трудов деда. Умер Чарльз Дарвин в 1882 году. Ему было 73, как и деду. И внук перед смертью сказал, что он продлил жизнь своего деда на семьдесят три года. По-моему, внук продлил жизнь деду на целую вечность. Мыс Горн накрепко связан с именем ученого. Он просто-таки взбудоражил планету своим открытием, которое по большому счету сделал именно в глухих уголках Южной Америки на побережье Магелланова пролива. Так что места эти тесно связаны с именами Фернана Магеллана и Чарльза Дарвина.
Экипаж с воодушевлением принял идею о выходе в открытый океан именно там, где Магеллан назвал водное пространство Тихим океаном. Кстати, перевод на армянский более точный — “мирный”. Именно так звучало в устах Фернана Магеллана — “пацифик”. Главное препятствие на нашем пути — это бесчисленные каналы, которые часто и круто огибают острова архипелага Огненная земля.
История зафиксировала все кругосветки и большие плавания, особенно те, которые кончались трагически. Среди них трагедия первого кругосветного плавания. Из 264 человек экипажей пяти судов вернулись домой лишь 18 на одном корабле. Происходило это в 1519-1522 годах. Нетрудно представить, какие тогда были не только условия, но и возможности. “Черви сгрызли остатки сухарей… началась цинга… кожа покрылась язвами… содрали кожаную обшивку с рей, несколько дней мочили ее в море, затем жарили и ели”. Но не только это. Бунты. Предательства. Восстания. Магелланов пролив экспедиция одолела всего лишь с тремя кораблями.
Даже враги Фернана сознавали, что он находится не в плену у кругосветки как таковой, а хозяином идеи. Ведь заклятому своему врагу Эль-Кано, которого сам заковал в кандалы, признался, что цель одна: вернуться хотя бы одному и доложить королю о главном: Земля круглая. И Эль-Кано стал другом. Он верил в то, что его “Виктория” даже без него дойдет до родины. Даже знал, что это за него сделает его бывший враг, а сейчас верный друг Хуан Себастьян Эль-Кано, который 8 сентября 1522 года, обращаясь к королю, произнес историческую фразу: “Мы на деле доказали, что Земля есть шар”.
Так как же мы могли обойти стороной Магелланов пролив? “Армения”, правда не без труда и мытарств, прошла этот отрезок пролива и вышла в то самое место, где впервые были произнесены эти два слова — Тихий океан.

ПОСЛЕДНЯЯ ИЗ МОГИКАН

…Крохотный чилийский порт Пуэрто-Уилльямс. Холодный в разгар лета, суровый от снегов на сопках. Уютный и добрый. Рядом аэропорт: в небо то и дело поднимаются военные самолеты. Рядом с нами, чуть подальше, стоят военные корабли. В Пуэрто-Уилльямсе на одном из перекрестков установлен столб. К нему прибиты дощатые стрелки с названиями городов, в основном столиц. Семнадцать штук. Последний — Киев. “Неплохой сосед”, — подумал я. Самое наше место. У нас сейчас целых две столицы, не считая еще остальные одиннадцать стольных градов страны кочующих столиц. Так называли Армению историки.
Тотчас же получили разрешение властей и заказали стрелку. Дали художнику срисовать наши флаги. Тот немного помучился с арцахским флагом, но получилось хорошо. В торжественной обстановке прикрепили доску к столбу. И, о Боже, первый, кто остановил машину, вышел и поклонился созвездию городов, был водитель зеленой, как у моего сына, “Нивы”. Поклонились и мы, конечно. Взглянули на стрелку. Расстояние — 15 тысяч 745 километров. Расстояние между Ереваном и Степанакертом в расчет не берем. Не мелочимся.
Последняя ночь в Пуэрто-Уилльямсе. Причал маленький, поэтому яхты пристраиваются друг к другу бортом. И чтобы выйти на берег, нужно прошагать через палубы остальных судов. Вскоре к ним пристроилась еще одна яхта. Вдруг кто-то из ребят громко сказал: “На новенькой хозяин — армянин”. Естественно, сразу пригласили к себе, как раз было время ужина. Андре Гюмишян. Родом из Полиса, живет в Бельгии. Приплыл из Антверпена. Он идет в Антарктиду. Намерен установить армянский флаг и вообще идти под армянским флагом, но — надо же — забыл его дома. Бывает… Мы подарили ему сразу два флага — Армении и Карабаха. Я попросил Андре сразу же послать нам снимки флагов на фоне ледников, айсбергов и, если повезет, пингвинов. Тогда и расскажу о нем читателям. Надо было видеть лицо этого человека. Через пять минут он поднял на своей яхте оба флага. В забытом Богом порту, на самом краю света, у одного из островов архипелага Огненная земля стоят две одномачтовые яхты с армянскими флагами. Прямо-таки наметки и зачатки начала армянского флота.
“Армения” идет на юг и, конечно, против течения. Спутниковая связь не работает. Что-то со спутником. Такое бывает часто. Мобильная работает только тогда, когда приближаемся примерно на десять миль к населенному пункту. Неожиданно донеслось: “Есть связь!” В прошлом году к юбилею Соса Саркисяна я отправил статью о нем в газеты и предварил ее рисунком, оригинал которого так и остался в каюте. Так что я часто вспоминаю его и звоню, когда удается. Позвонил. Спрашиваю, как дела, как здоровье? Ответил вопросом на вопрос: “Как дела? Как здоровье?” И добавил: “Хватит. Прошел мыс Горн, и хватит. Руководи экспедицией с берега”. Хорошая мысль. Только надо подумать. Сос — мудрый человек… Вот только пройду Магелланов пролив, пройду еще самый тяжелый по продолжительности и, так сказать, топографии Тихий океан, а там видно будет. Сразу после Нового года как-то звонит жена: “Скажи что-нибудь такое необычное, неожиданное”. Я и выпалил: “А знаешь, Нелли, что в этом году есть день, когда начиналось наше с тобой сорокалетнее счастье!?” Трубка ответила молчанием. Я попал в точку, и она прослезилась. И вдруг голос внучки в трубке: “Папик, возвращайся быстрее. Без тебя в доме нет порядка…” — “Что ты имеешь в виду, Рита-джан?” Чуть подумала и громко сказала: “Твои сказки”. Теперь я уронил слезу. Стареем. Но нет. Я, если честно, всегда был такой. Да Нелли моя тоже все эти сорок лет не меняется.
Хочу написать о судьбе одной женщины. Абуэла Роса. Последняя из могикан. Вспомним, откуда это страшное и трагическое по своей сути словосочетание. Это Фенимор Купер. Так он назвал свой роман о вымершем племени индейцев. Правда, у Купера речь о Северной Америке. Так вот Абуэла Роса доказательно считалась последней чистокровной индианкой племени яган на Огненной земле. Вместе с ней умерли и живая память, и уникальная культура первобытного народа, о котором специалисты пишут: “Духовное развитие яган было недалеко от культуры цивилизованных людей”.
Когда я впервые узнал об Абуэле (Абуэла — это бабушка, так все ее звали) Росе, то задумался о том, что творилось в душе, в уме, в сердце, в памяти этой женщины, особенно на смертном одре. Она наверняка сознавала, что солнце ее племени больше не взойдет, что с ней уходит в землю их Бог, которому уже нечего делать в небесах. Судьба Абуэлы — это овеществленный образ геноцида. Понимаю, таких трагедий было много на земле. Но здесь другое. У них была своя скудная земля, свои острова и скалы, своя цивилизация, свое солнце и свой Бог. И вот осталось все это в теле и душе одной только Бабушки Росы. Ее уже нет нигде. Ни в одном даже энциклопедическом словаре. Ее все знали на Огненной земле. И не только все индейцы-полукровки.
…Как только мы бросили якорь на рейде Пуэрто-Уилльямса и добрались до берега, чтобы оформить документы в префектуре, меня заботила только одна мысль. Найти могилу Абуэлы. Наняли машину, поехали на кладбище. Надгробья все из бетона, выкрашенные белой краской. Растут дикие цветы. Могилу Росы разыскал кок.
Долго стоим всем экипажем у очередной последней из могикан на нашей земле. В надгробие вставлен фотопортрет. Негатив. Кто-то потом нам скажет, что в этом есть некий смысл. Мол, теперь уже никогда не проявится это лицо на фотобумаге, в позитиве. Невозможно увидеть черты ее. Гайк Бадалян ухитрился все-таки снять и обработать, и мы увидели лицо, испещренное морщинами. Увидели ее грустные глаза. Обратил внимание, что все мы всматривались в это лицо и долго молчали. На надгробии написано: “Здесь покоится прах Росы Яган де Миличик — последней из рода Яган. Родилась 3 марта 1903 года, умерла 4 апреля 1983 года”. И ее слова, обращенные ко всем нам: “Я уже оставила вас. Меня взял с собой мой Бог”.
Презрев мистику, я хочу верить, что когда-нибудь вернется на свою родину Бабушка Роса Яган и вместе с ней весь ее род. Вернутся все последние могикане на свою родину. Если же я заблуждаюсь, то, как говорил любимый мой поэт и философ Публий Овидий, позволь мне остаться в своем заблуждении.

НАС ЖДУТ В ЧИЛИ

24 января 2011 года. Еще вчера мы были в зимней одежде и штормовках. Сейчас я стучу по клавишам машинки, находясь на палубе. В утреннем небе вижу угасающую в своих размерах луну. Полнолуния мы не видели. Правда, перед самым мысом Горн на какое-то время прорвались густые тучи и увидел я новорожденную луну. И обомлел. Провел вертикальную линию, и не получается русское “Р” или латинское “P”. Значит… Значит, это небо южного полушария, где все наоборот. Вот и солнце светит с севера.
Все эти дни я поражался тому, что не ладится эта самая суточная температурная кривая с логикой. После Магелланова пролива идем прямо на север, то есть к солнцу, и с каждым днем, казалось, должно быть теплее. Но ничего подобного. А может быть, здесь именно такой климат. А “здесь” — это только и только Чили. Своя специфика. Удивительная география. Длина с юга на север 4500 километров, а вот самая большая ширина — 185 километров. На юге напоминает климат Норвегии. На севере — Сахару. Причем чилийская пустыня Атакама куда засушливее, На юге ледники и айсберги. В центре виноградники. С той стороны, где Атлантика, где Аргентина — совсем не так.
Воистину, кто ищет… Читаю о Чили: в порту Вальпараисо средняя температура в январе, в разгар лета, — 17,6 градуса, в июле — 11,3. И все тут. Но куда важнее ветер. Меньше тридцати узлов на нашем пути не было в этих краях. Да еще порывы вносят свои коррективы. Ровно неделю мы почти топтались на месте. Огромные волны и ветры не позволяют поднимать гранд парус. Подняли геную — тот самый триколор, но только два нижних цвета — оранжевый и синий — не до конца. Яхта накренилась до оптимального предела. Неожиданно лопается конец. И при сильном порыве ветра (чуть меньше урагана) в мгновение распускается весь триколор. Капитан начал менять направление судна так, чтобы огромный парус не подставлял свою широкую грудь ветру. Лопнувший конец бьет по палубе и вдруг врезается прямо в центр окна. С грохотном оно треснуло. Геную уже невозможно сворачивать. Так что пришлось ее спустить. Достаточно было Сэму сделать неверное движение штурвалом… и невозможно представить, что могло произойти. Наконец огромный, тяжелый, негибкий (из-за краски) парус был укрощен.
Осталось его свернуть, втиснуть в огромный мешок и отложить подальше до той поры, когда можно будет ремонтировать. Однако спасением паруса-флага вопрос не решился. Течение волн встречное, ветер встречный. Надо открыть святая святых — грот, которой прикреплен на шарнирах к мачте. Во время стоянок на него надевают длинный мешок. У нас именно на гротогике написано “Армения”.
Всей командой быстро подготовили гротогик к работе. “Армения” плавно наклонилась чуть на правый борт. Но зато быстро пошла вперед. Пять с половиной узлов. Это огромная скорость, если учесть, что океан и пассатный ветер ежесекундно крадут у нас шесть-восемь узлов.
Мне ничего не оставалось, как записать в блокноте: “Черт возьми, словно ничего такого и не произошло. Словно все так и было”. Нас ждут в Чили соотечественники. И каждый день Арик сообщает им нашу точку в океане. Главное, мы плывем к цели.

СПЮРК — ПОНЯТИЕ СТРАТЕГИЧЕСКОЕ

С такой малой скоростью мы никогда не шли даже на “Киликии” в Бискайском заливе, где деревянное судно показывало чудеса мореходства. Три дня кряду к встречному течению и встречному ветру прибавился и встречный циклон. Я не повторяюсь. Повторяется драматическая ситуация. Мы назвали сроки с огромным запасом достоверности, но кто мог предположить, что будем двигаться торча на месте? А как это муторно. Да еще когда судно танцует вальс на гребнях волн. А нас ждут. Если когда-нибудь спросят, что мы делаем в такие часы и дни, я отвечу так, как написано в моем блокноте: вахтенные Армен Назарян и Ваагн Матевосян стоят у штурвала, Самвел Карапетян время от времени выходит из своей каюты и поднимается к вахтенным, Гайк Бадалян делает расчеты на маршруте, кок Сако в такие ураганные дни готовит сухой паек, чем-то похожий на бутерброд с колбасой и на “макдональд”, ибо добавляет туда еще и свои ингредиенты: то кильки в томатном соусе, то консервированные или дольками свежие помидоры (если, конечно, они есть) и огурчики. Бабас и Мушег возятся с гротом. Я с вытянутой в сторону ногой, чтобы не свалиться при очередном крене, стучу на машинке, часто попадая пальцем между буквами. Вот что мы делаем в это время. И на сердце тяжесть, когда знаешь, что опять придется в каком-нибудь порту, бросив все дела, заняться парусником. После мыса Горн и Магелланова пролива мирный по названию океан принял нас не очень-то мирно. На огромном расстоянии нам негде было остановиться передохнуть. А тут целый ворох дел и проблем. Это и паруса, и такелаж. Такое бывает со всеми мореплавателями.
Помнится, как во время первого этапа плавания на легендарном паруснике “Киликия” по семи морям вокруг Европы на половине пути от Поти до Сочи разорвался гранд-парус. Долго мы шли на маленьких стакселях. Кто-то из ребят громко и как-то обобщенно сказал: у нас это с советских времен рвутся паруса. С теплым советским пивом согласен, но вот с гнилыми парусами — нет. Паруса рвались и рвутся у всех. Я знаю великое множество примеров, когда рвались паруса у знаменитых мореплавателей, для которых специально строили яхты и шили спецпаруса. Это и сэр Френсис Чичестер, и Чей Блайт и многие другие. Читая их книги, диву даешься, как все ломается и рвется. Приведу пример из жизнеописания популярного парусного гонщика Алена Жербо: “Во время плавания через Атлантику от Гибралтара до Нью-Йорка приходилось чинить рвавшиеся паруса. Без конца рвались также штаги, шкоты и фалы, и поэтому паруса то и дело оказывались в море”. Таких примеров могу привести целый океан. Так что хорошими в Советском Союзе были не только балет и хоккей, но и паруса.
…Так долго и так “длинно” не шли вдоль границ страны, чтобы встретиться с соотечественниками. Никогда не было такого количества преград и препятствий. И все это ради горстки соотечественников, которые практически, как хорошо известно нам, не владеют армянским языком. Об истории общины еще расскажу, а пока не дошли до порта встречи, несколько слов о языке. Сложная, вызывающая споры тема. Однако не думаю, что молчать — лучший выход. Мы знаем, к чему зачастую приводит страусиная политика. Проблема есть, и надо ее решать. Речь о факте. Об истине. Могу привести сотни примеров, когда армяне, практически не владеющие родным языком, проявляли высочайший патриотизм, оказывали колоссальную помощь родине. Но я вовсе не о таком подходе к проблеме. Речь о том, что армянин или целая группа, целая община соотечественников по не зависящим от них причинам не владеют родным языком. Не умеют читать и писать. Достаточно в таких случаях упрекнуть их в их же беде (а не вине), как сразу у них рождается чувство отчуждения. Это куда хуже, чем пресловутый комплекс неполноценности. А теперь о конкретном историческом примере. Это евреи, израильтяне. Об этом я писал много. За всю мою жизнь, особенно в советское время, я не видел ни одного еврея (а у меня были и есть много друзей-евреев), чтобы кто-нибудь из них владел бы ивритом или идишем, еврейским или так называемым квадратным письмом. Однако не было случая, чтобы кто-либо из них комплексовал. Просто считались с реалиями жизни и оставались верными своим традициям, истории, любви к предкам и гордости за любые успехи своих соотечественников. И служили народу, родине.
Но сознавать эти самые реалии жизни вовсе не означает сидеть на тахте сложа руки и ждать судьбы. Мало того, речь идет не о чем-то второстепенном, а о вопросе, жизненно важном для этноса. Я хорошо знаю, что сейчас уже есть у нас очаги, в которых занимаются на практике, к примеру, вопросами просвещения, то есть вопросами языка, истории, культуры. Это все под общим названием “Армянское образование” с девизом “Везде — всюду” — речь о планетарном масштабе. Так, в рамках Общеармянского благотворительного союза функционирует общественная организация — Армянский виртуальный колледж. Это, по сути, новейшее учебное заведение, в котором классы или аудитории заменяют дом, рабочий кабинет, любое средство передвижения, в том числе парусная яхта “Армения”, где бы она ни находилась. Я не шучу и не гиперболизирую хотя бы потому, что тема для меня слишком серьезная и слишком ответственная. Это фактически рассредоточенный, распределенный по всему миру общеармянский университет, поскольку преподавание ведется, если можно так выразиться, на языках спюрка: армянский (восточный и западный), английский, русский, французский, испанский. Планируются арабский и персидский языки. Три главных для любого народа факультета: язык, история, культура. Подробности и детали — это уже от авторов и организаторов проекта. Слава богу, программу поддерживает государство в лице Министерства диаспоры. Но мне кажется, нужны и другие меры, соответствующие стратегической важности проблемы. Ибо сегодня сам спюрк — понятие стратегическое.
Легче всего фатально разводить руками и с грустью вещать, что, мол, еще несколько лет и померкнет национальное начало в спюрке. Так, кстати, считали в стародавние времена тоже. Но спюрк живет и здравствует. Просто надо пристальнее взглянуть в далекое да и недалекое будущее, помня, что сейчас времена другие, скорости другие. Сама жизнь другая.
Поэтому мы не случайно включили Чили в программу и маршрут экспедиции “Месроп Маштоц”.
Борт “Армении”