Агенты ЦРУ украли у меня паспорт

Архив 200909/07/2009

Сорок лет назад, в 1969 году, начались первые показы знаменитого фильма Сергея Параджанова “Цвет граната”. Армянский вариант этого фильма включен в программу начинающегося на днях кинофестиваля “Золотой абрикос”. 20 июля 1990 года Маэстро Параджанов умер в Ереване…

Так сложилась судьба одного из самых ярких образов национальной культуры. Обычно в таких случаях используется устойчивое словосочетание “деятель культуры”, но оно, кроме того что изрядно обесценилось, совершенно не подходит к Маэстро. Деятель — это нечто административно-властное, безликое. Он же был самой культурой, всепроникающей, неизбывной. Именно потому о нем думают и говорят как о живом, как о человеке-празднике, как о великом Артисте. Вся жизнь Параджанова — это некое подобие огромного, многослойного плутовского романа, пока еще целиком не написанного, обрастающего новыми историями и подробностями. Предлагаем читателям отрывок из книги его друга кинорежиссера Василия КАТАНЯНА “Параджанов. Цена вечного праздника”.
В октябре 1981 года Юрий Любимов разыскал наконец Сережу, который гостил у нас. Мы всячески его конспирировали, Инна делала все, чтобы не пускать его в Дом кино, где он приходил в возбуждение и городил небылицы на глазах у всех. Любимов пригласил его на генеральную репетицию спектакля о Высоцком, который хотели запретить — и запретили. Инна отговорила Сережу, она была очень против того, чтобы он шел на этот прогон: “Ты нужен для шумихи, для рекламы, нужно твое имя, нужна скандальность…” Как в воду глядела.
После просмотра было обсуждение. Вся художественная элита Москвы очень одобрила спектакль, все руководство было против. Сережа, которого я держал за полу пиджака, чтобы он не полез выступать, вдруг поднял руку… Его встретили дружными аплодисментами (так встретили только его). Велась стенограмма, которую потом послали куда надо, и вот под эту-то стенограмму Сережа и произнес “крамолу”. Очень точно разобрав спектакль и толково кое-что посоветовав, он, конечно, не удержался: “Юрий Петрович, я вижу, вы глотаете таблетки, не надо расстраиваться. Если вам придется покинуть театр, то вы проживете и так. Вот я столько лет не работаю, и ничего — не помираю. Папа Римский мне посылает алмазы, я их продаю и на эти деньги живу!” Никто не улыбнулся, все приняли это за чистую монету и проводили его аплодисментами.
— Сережа, побойся Бога, какие алмазы посылал тебе Папа Римский?
— А мог бы! — ответил он мне с упреком.
Вскоре позвонили из театра, чтобы он приехал выправить и подписать стенограмму, прежде чем ее отправят. Мы его умоляли вычеркнуть дурацкие алмазы, вызвали такси, и он покатил. Но вовсе не в, театр, как потом выяснилось, в навещать любимого племянника в подмосковном гарнизоне.
Как гром среди ясного неба была для всех нас заметка в “Юманите”:
“По сообщению агентства Франс Пресс, советский режиссер Сергей Параджанов 11 февраля 1982 года арестован в Тбилиси за спекуляцию. Постановщик “Саят-Новы” однажды уже отбывал наказание с 1973 по 1977 год”.
Потом, когда его друзья, Софико Чиаурели и братья Шенгелая, опять ходили хлопотать за него, им сказали, что толчком к аресту послужило злополучное выступление в Театре на Таганке и что изолировать его решила Москва.

Рассказывает
Гарик (Георгий Параджанов, племянник С.П., кинорежиссер):

“Ему инкриминировалась “дача взятки” за мое поступление в театральный институт, где я в то время учился уже на четвертом курсе. Меня вызвали в МВД. Объяснили, что в сочинении, тщательно проверенном экспертами МВД через три года после вступительных экзаменов (!), насчитали 62 (!) ошибки. Я совершенно потерялся, впервые оказавшись в таком учреждении. К тому же только что умер мой отец. Они уговаривали, убеждали, требовали признать “факт взятки”. И вдруг прямо дали понять, что за определенную мзду дело можно закрыть. Дядя Сережа тут же повез пятьсот рублей. Конечно, это была ловушка, провокация, его взяли на “месте преступления”, и я невольно оказался виновником ареста”.
Не будь Гарика, нашли бы другую причину, например, связь с иностранцами. Сколько их побывало у него! А в те годы с этим не шутили.
Завели дело. И следователю он заявил — вполне в своем духе, — что мой старый чемодан, который мы дали ему для его барахла, это чемодан Маяковского, какой-то чугунок — кубок Богдана Хмельницкого, а палка, чтобы закрывать ставни, посох Ивана Грозного. Ни более и ни менее. Иначе неинтересно. Но по существу все это было ужасно.
Суд несколько раз откладывался: то не могли найти помещение, то не являлись свидетели, то сам Сережа болел. Из-за диабета у него что-то случилось с мочевым пузырем, потом он потерял зрение, но, к счастью, оно вскоре восстановилось. Беда за бедой…

Рассказывает кинорежиссер
Александр Атанесян:

“Все залы суда были заняты, и заседание было выездное, в Доме работников искусств. Судьи сидели прямо на сцене, там же и Сережа, а по бокам два конвоира, которым он тут же дал роли. Они с ним уже дружили, звали “батоно Саркис”. Одному он сказал: “Ты похож на Наполеона. А ну сложи руки на груди, наклони голову. Молодец! Стой так! Тот так и стоял все заседание. Прокурор и судья любили Сережу, но знали, что его нужно судить, иначе они сами сядут. Так вот, кто-то из судейской администрации — такой высокий, лоб с залысинами — спрашивает его в перерыве: “Батоно Саркис, а мне вы какую роль дадите?” Тот окинул его взглядом: “Принесешь завтра простыню и полкило лаврового листа, будешь Нероном”.
Суд продолжался несколько дней. Помню, что пришло много друзей Сергея, хоть это и было несколько опасно. Он со всеми раскланивался, кидал реплики, переговаривался, судьи его одергивали, но без толку. Были молодые художники, фотограф Мечитов даже сделал несколько снимков. Это происходило так: художница Светлана Джугутова роняла зонтик, а Мечитов в это время щелкал. Среди присутствующих был знаменитый актер Додо Абашидзе, который никого, кроме Бога, не боялся, и он из зала выкрикивал какие-то обидные вещи в адрес судей. Сережа потом рассказывап, что Софико Чиаурели “приехала в здание суда прямо из Парижа c двумя чемоданами”, поставила их в проходе, развернула трехметровый плакат “Саят-Новы” и крикнула: “Вы здесь судите Параджанова, а в Париже народ ломится на его фильмы!” Конечно, это было не так, но она действительно пришла на суд и фразу эту в его защиту произнесла. Она смелый и честный человек.
Помню в зале Левана Георгиевича Пежанова, старого друга Сережи, ему в ту пору было под восемьдесят. Это одинокий, очень преданный Сереже человек, которого тот мечтал поженить со своей старой школьной учительницей Ниной Иосифовной, но никак не мог устроить их встречу. Они встретились на суде, даже не встретились, а просто сидели в одном зале. Когда Пежанову задали какой-то вопрос, Сережа воскликнул: “Зачем вы потревожили этого почтенного человека и задаете ему вопросы? Но хоть одно счастье, что здесь сидит и Нина Иосифовна, и две души, которые должны были соединиться в радости, “соединятся в печали”. Наполеон с Нероном не успели опомниться, как Сережа прыгает в зал, сажает их вместе: “Живите в мире и в радости!” Еле навели порядок. А те покорно сидели и смотрели на Сережу, улыбаясь, двое таких красивых старичков…
В один из дней его забыли отвезти из суда обратно. Друзья поехали с ним на такси, предварительно искупав в бане. Приезжают, стучатся: “Пустите в тюрьму, отворите темницу!”
А за несколько дней до суда мне в Москве позвонила Белла Ахмадулина. Они с Борисом Мессерером собрались лететь в Тбилиси. Ее поэзию очень ценил Эдуард Шеварднадзе, тогда первый человек в Грузии, и Белла Ахатовна надеялась передать ему письмо в защиту Параджанова.
Все мы прикидывали: что и как написать? Рассудив, что просто отпустить Сергея на все четыре стороны невозможно (честь мундира!), было решено просить, чтобы приговор вынесли условный. Что угодно — только условно.
“Я очень знаю этого несчастного человека, — писала Ахмадулина. — Тюрьма его не хочет, но он хочет в тюрьму. Нет, наверное, ни ни одной статьи Уголовного кодекса, по которой он сам себя не оговорил бы в моем присутствии, но если б лишь в моем… Все его преступления условны. И срок наказания может быть условным. Это единственный юридический способ обойтись с ним без лишних осложнений, иначе это может привести его к неминуемой гибели”.
Письмо было передано Эдуарду Амвросиевичу.
Параджанову дали пять лет условно.
Его освободили в зале суда, но он рвался обратно — чаплинская ситуация. Вскоре выяснилось: “Смотрите, сколько мне здесь нарисовали записок и денег для урок. Я им должен передать их в тюрьме, они меня ждут. Да и как же я не попрощаюсь с ними?” Так, после одиннадцати месяцев заключения Сережа наконец очутился дома и лег спать хоть и в холодной, сырой, но в своей комнате, среди своих игрушек и драгоценной чепухи, столь милых его сердцу!

Александр Атанесян:
“Вскоре после тбилисского суда его пригласили в Госкино Грузии:

— Мы готовы дать вам работу, снимайте, что хотите, ищите сценарий. А пока, чтобы вы получали зарплату, мы назначаем вас художественным руководителем на картину Манагадзе. (Манагадзе впервые увидел Сережу полгода спустя после сдачи своего фильма, и тот сказал со смехом: “Здравствуй, я у тебя худрук на картине!”)
Через несколько дней в кабинете министра Двалишвили Сергей что-то неуверенно предложил, сам колеблясь. Министр сказал, что хорошо бы поначалу ему сделать картину с кем-нибудь на пару, ведь он долго не стоял у аппарата… Министр желал ему добра и как мог деликатнее с ним говорил. В кабинете был Додо Абашидзе, который тут же предложил Сереже сотрудничество, — он запустился с “Сурамской крепостью”. Это было очень благородно, ведь Додо понимал, что в случае провала будет виноват он, если наоборот — решат, что это победа Параджанова.
Всю картину Сережа раскадровал своими руками, нарисовал каждый кадр — небольшой рисунок, чуть больше спичечного коробка. Он рисует композицию и передает ее нам: “Вы такими каляками-маляками все окружите”. Мы зачеркивали, подклеивали, вырезали — словом, делали всю черновую работу. Потом он сверху просто пальцем — помадой ли, маникюрным лаком, горчицей ли — давал тональность. Весь фильм предстал в последовательности. К началу съемок Параджанов был абсолютно готов. Он — да, но не мы. И вот почему. Сергей был совершенно непроизводительный человек, он знал, что хочет, но точно поставить нам задачу не мог. Мы не понимали, что от нас требует постановщик, и всегда опаздывали — ассистенты, помрежи, бутафоры. Мы не могли не опоздать, ибо не знали, что у него в голове. Он видит готовый кадр, каждый из нас должен сделать маленькую деталь, но Параджанов не объясняет, какую именно, и получаются неувязки, нервная обстановка и крик. Для него — ясность творческой цели, для нас — абсолютная неорганизованность. И съемки были сплошь и рядом мучительными.
Он работал с сотрудниками по многу лет, хотя про одних говорил, что это разбойники, про других — что “их видели уходящими в горы с двумя мешками денег” и прочую чушь. И все же он сам никогда не расставался с работниками, это они уходили от него. Редко, но уходили, не выдерживая необузданности его характера, даже коварства.
Я почти не знаю ни одного друга Параджанова, которого на определенное время не разделяла бы с ним вражда, порожденная Сережиным поведением. Что было — то было. Но и они сегодня не поминают его лихом — таков феномен Параджанова.
Это был человек с пластическим мышлением, он мыслил пластическими образами, он не рассказывал, а рисовал. Для него сценарий был музыкой, которую следует перевести на язык танца.
Все костюмы Сережа делал своими руками. Шили их, конечно, портные, но он потом так драпировал, украшал и комбинировал, что получалось нечто ни на что не похожее. Больше вы нигде не увидите таких одежд, ни в одном фильме. В нем умер гениальный кутюрье. Впрочем, нет, не умер, поскольку костюмы, им сочиненные, остались навсегда в его фильмах. Только не надо искать в них исторической достоверности, школьники по ним не будут изучать эпоху. Достоверность его не интересовала, и курдский платок, повязанный на голове грузинской княжны, отлично уживался с туркменским тюльпеком, поверх которого была накинута узбекская паранджа задом наперед, а сбоку висела кисть, которой обычно подхватывают портьеры в буржуазных гостиных…
По этим костюмам вы всегда узнаете его фильм, даже если это будет всего один кадр. Это не поэтический, не интеллектуальный, не абсурдистский и тем более не реалистический кинематограф, это — “кинематограф Параджанова”.
Однажды в перерыве между съемками я спросил его, что им движет, есть ли какая-то закономерность в том, что он снимает этот эпизод так, а не эдак. Он ответил поразительно: “Мною всю жизнь движет зависть. В молодости я завидовал красивым — и стал обаятельным, я завидовал умным — и стал неожиданным”. Конечно, это была зависть особого, параджановского толка.
Как он снимал?
Определенного метода не было, и мы никогда не знали, что нас ждет.
Вот случай на съемках “Легенды о Сурамской крепости”, эпизод “Базар в Стамбуле”. Сережа утверждал, что это XIY век, хотя совершенно непонятно, какой это век и Стамбул ли это вообще. Вся группа по различным причинам не разговаривает с Параджановым: сопостановщик Додо Абашидзе — за то, что застал Сережу за поеданием осетрины в одиночестве; директор — потому, что Параджанов написал на него шесть доносов; я — потому, что Сережа меня обвинил: “Ты не уследил, и агенты ЦРУ украли у меня паспорт!”; художник Алик Джаншиев — потому, что упал с декораций человек и Сережа потребовал: “Джаншиева надо честно посадить в тюрьму”; оператор Юрий Клименко с ним не разговаривал потому, что не понимал, как можно “честно посадить в тюрьму”. Словом, все, кроме куратора студии Мананы Бараташвили, которая все Параджанову прощала и звала его “пупусь”.
Так вот, все мы с ним в ссоре, и нужно сделать так, чтобы он ни к чему не смог придраться. А мы готовим чудовищный по освоению объект. Нужно было одеть четыреста человек массовки, двенадцать героев, пригнать восемь белых и восемь черных лошадей, четырех верблюдов, шесть ишаков, двух мулов, обнаженных невольниц и подготовить весь реквизит. Труднее всего было с Додо Абашидзе, который играл эпизод. За его большой рост Сережа звал его Эльбрусом, на него ничего не налезало, и он снимался весь фильм в спортивных штанах с надписью “Adidas” (где-то в фильме это даже мелькает). Сшить новые было нельзя, потому что Параджанов требовал штаны именно XIY века, а никто не знал, какие тогда были штаны. В том числе и сам Сережа. Историческая скрупулезность отнюдь не была сильной стороной его творчества, он мог нацепить на героя две серьги, и когда ему замечали, что мусульмане носят серьгу лишь в одном ухе, он парировал: “А я повешу ему вторую и возьму шестнадцать международных премий за красоту!” Так вот, Сережа заявил нам: “Я приеду в два часа, и чтобы все было на месте! Появляется за пятнадцать минут до начала, садится, как всегда, на стуле задом наперед:
— Ну что, бездари, объект готов?
— Готов.
— Где четыреста человек массовки?
— Вот. И еще резерв пятьдесят.
— Все одеты? А ну иди сюда, грим проверю!
— И грим есть!
— Где сто штук лимонов?
— Вот они.
— Где китайские вазы, ковры, оружие?
— Все на месте!
— Где Эльбрус?
— Здесь я!
И оператор Клименко говорит, что все готово. Это совершенно добило Сережу, но он не сдавался:
— А где лошади и верблюды?
— Вот они.
— А где фураж для скота?
— Вот сено, вот овес.
Он ехидно прищурился:
— А где человек, который будет за скотом убирать навоз?
Выходит усатый дворник:
— Я буду!
— Видишь, пупусь, все готово! Можно начинать.
— Так, значит, все сделали? Ну и снимайте сами, зачем я вам нужен?!
И ушел с площадки обиженный. Мы не оставили ему процесса творчества…
На другой день не было массовки, Эльбрус был не одет, операторы не готовы. Выл час крику-визгу, но съемку провели, и все разошлись довольными.