АДРИ, или Чудо кино

Архив 201208/03/2012

Доктор филологии, директор Института литературы Авик ИСААКЯН продолжает цикл своих воспоминаний-эссе, посвященных столице. Городу, где он вырос, где он имел редкую возможность встречаться с видными его обитателями. Напомним, Авик Исаакян — внук великого Варпета Аветика Исаакяна.

Предлагаем очередное его эссе об одном из центров ереванской культурной жизни 1960-1970 годов — знаменитом АДРИ. Мастерски написанный текст вызывает вполне осязаемое ностальгическое чувство и целый ряд знаковых образов. “НВ” благодарит Исаакяна за эксклюзивный материал.

С 1960 года в зале АДРИ (Армянский дом работников искусств) каждую пятницу в 7 часов вечера стали устраивать закрытый показ фильмов для членов Союза кинематографистов. Так начал свою работу первый ереванский “Дом кино”. Причем каждый член киносоюза имел право привести с собой одного человека. Когда отец сообщил мне о том, что и у нас, по примеру Москвы, открыли в здании АДРИ своеобразный “Дом кино” и раз в неделю будут показывать новый фильм, это был настоящий праздник…
Кино в те годы было смыслом моей жизни. Я жил только кино, и 2-3 раза в неделю с друзьями детства или со школьными товарищами ходил смотреть все новые фильмы — в кино “Москве” или “Наири”. А теперь — ну просто подарок! — в таком замечательном уютном зале, как АДРИ, да еще по соседству с известными деятелями кино, смотреть новые фильмы, которые на большой экран выйдут только через две или три недели! Если вообще выйдут…
Минут за десять-пятнадцать до просмотра, как правило, киношники уже собирались. У входа поставили вахтера, человечка по имени Сос, невообразимого зануду, который у всех, независимо от должности и звания, неизменно требовал, грудью закрывая проход, как амбразуру:
— Ваш пропуск?
И если у кого-то из членов Союза не было с собой членского билета СК, то он звал ответственного по Дому кино и заявлял:
— Композитор Тертерян без пропуска, что делать?
Дежурный, допустим, Аркадий Айрапетян, строго указывал Сосу:
— Разрешить.
И вожделенный вход открывался.
Со временем каждый из киноработников выбрал себе постоянное место в зале. Мы с отцом, например, сидели слева в третьем ряду — у стены. Эразм Мелик-Карамян и Степан Кеворков — постановщики наделавшего много шуму фильма о Камо “Лично известен” (кстати, это слова Ленина), на все показы приходили вместе, сидеть предпочитали на втором этаже, где были маленькие покатые балконы, и только им, в порядке исключения, разрешалось во время сеанса курить. Причем курили они самые дешевые сигареты — “Приму” или “Астру”, и сверху шел запах скорее горящего угля, чем табака. Пепельница же за время фильма наполнялась до краев. Мелик-Карамян курил и беспрерывно кашлял. У него был очень грозный вид и столь же грозный бас — ну типичный уездный градоначальник… Да, удивительный был человек, между прочим, знатного происхождения, родился в Париже до революции. Жена его Люся, русская, блондинка с нежными чертами лица, садилась в первых рядах, рядом с Ниной, женой известного кинооператора Артюши Джалаляна, и весь фильм они переговаривались.
К ним присоединялась Тамара, жена другого нашего маэстро — Гриши Мелик-Авакяна, очень добрая, всегда восторженная личность. Все трое были большими любителями кино. Прямо перед нами садился известный оператор Жора Санамян с женой. Рядом с нами сидели близкие друзья отца — Аршавир и Аркадий, опытные организаторы кинодела. Другой близкий друг отца, режиссер Гриша Саркисов, тоже был заядлым курильщиком, и он сидел на верхнем этаже, по соседству с Мелик-Карамяном, и ему также разрешали курить.
Как ни удивительно, но в эти годы наши известные режиссеры, наверное, подражая Амо Бек-Назарову, обращались друг к другу с русифицированным окончанием фамилии — на “ов”: Эрик Мелик-Карамов, Степа Кеворков, Гриша Мелик-Аваков, Артюша Джалалов, Гриша Саркисов, Яша Кочаров, Арнольд Агабабов, Марк Осипов. И между собой говорили, как правило, по-русски. По-русски говорили и многие режиссеры с фамилиями на “ян” — Арто Ай-Артян, Юрий Ерзнкян и появившиеся немного позже Эдмонд Кеосаян и Роман Балаян. Может, потому, что родились в России или Грузии, учились и работали вначале в России. Так или иначе, все они были русскоязычными. Причем ты мог говорить с ними по-армянски, как, например, мой отец или писатель и сценарист Перч Зейтунцян, композитор Тигран Мансурян, актеры Грачья Нерсисян, Арман Котикян, Хорен Абрамян, все равно они тебе отвечали по-русски, естественно, понимая армянский. Приблизительно вот так:
— Добрый вечер, Эразм Александрович.
— Добрый вечер, Виген-джан. Что мы сегодня смотрим?
— “Смерть в Венеции”. Фильм Лукино Висконти.
— Висконти — это класс. Я помню его фильм “Рокко и его братья”.
— Этот фильм о композиторе Густаве Малере, который умер в Венеции.
— Да, ты, Виген, просто ходячая энциклопедия.
(Естественно, Виген говорил на армянском. — А.И.)
Заметим, что если мужчины говорили по-русски, то их жены — тоже, более того, все они были русскоязычными, так что и голоса с экрана, и обрывки речей в зале звучали на русском.
Мне, честно говоря, нелегко было поддерживать с ними разговор, так как в нашем доме на русском никогда не говорили, за исключением случаев, когда приезжали гости из Москвы. В школе я учился армянской, язык общения с друзьями также был армянским. И потому я редко вступал в разговор, да и молод был еще очень, чтобы беседовать с мэтрами. Мое дело было кино смотреть.
Каким счастливым был каждый пятничный вечер! А чтобы праздник был абсолютным, я наряжался в лучшую одежду. Отмечу, что в Доме кино принято было хорошо одеваться, и это был как бы неписаный закон.
Приходили и молодые, очень красивые, уже снимавшиеся в кино или учившиеся в Театральном институте девушки, приходили городские красавицы — Лаура Варданян (которая потом снималась в “Хатабале” и грузинском фильме “Первая ласточка”), студентка Театрального института Лаура Геворкян (которая впоследствии стала женой Эдмонда Кеосаяна), стройная, высокая, обворожительная и всегда со вкусом одетая Мари-Роз Абусефян (на которой вскоре женился молодой скульптор Ара Шираз), в те годы студентка, а затем звезда армянского кино Алла Туманян — с удивительно красивыми и грустными глазами, приходила и наша армянская Софи Лорен — Ада Карагезян, студентка биофака университета, в которую всерьез был влюблен сам Арно Бабаджанян, и просто ереванские красавицы 60-х: Ганна, Незабудка, Мери, Гаюш. Молодые деятели кино Лаэрт, Армен и директора киногрупп Радик, Лермонт, Рудик дежурили у входа, помогая красавицам пройти в зал и украсить собой “закрытый показ”.
Но настоящие закрытые просмотры бывали 3-4 раза в год, когда из Москвы приезжали лекторы из “Бюро кинопропаганды СК”. Помню даже некоторые имена — например, Юрий Шер, Богуславский. Они привозили с собой последние западные киношедевры. На таких закрытых показах (которые, как правило, начинались с лекций прибывших из Москвы эмиссаров) я посмотрел фильмы, которые оказали сильнейшее воздействие на мой внутренний мир: “Ночи Кабирии”, “Сладкая жизнь”, “Восемь с половиной”, “Рокко и его братья”, “Туманные звезды Андромеды”, “Затмение”, “Невинный”, “Мужчина и женщина”, “Амаркорд”, “Америка! Америка!”, “Конформист” и многие другие потрясающие картины. Отдельный вечер был посвящен “Новой волне” (“Нувель ваг”) французского кино — фильмам Годара, Шаброля, Роб-Грийе.
Последним фильмом был “Крестный отец” Френсиса Копполы (уже в новом здании Дома кино). И в мой мир благодаря этим фильмам вошли Феллини, Висконти, Антониони, Бунюэль, Бергман, Бертолуччи. Волшебный мир кино, какое магическое воздействие он оказывал! Итак, мое дело было смотреть фильмы: я сидел рядом с отцом и два часа, а то и три — если шел двухсерийный фильм, увлеченно, забыв обо всем, смотрел на это чудо: неведомую, неслыханную, невиданную жизнь и действительность — на белом экране в двадцати метрах от меня, который, однако, не был обыкновенным полотном — экраном ереванского Дома кино, а временным окном в Европу — Милан, Рим, Венецию, Париж, Мадрид, Нью-Йорк, куда хочешь. Ты как будто в зале, но одновременно рядом с Брижит Бардо, Моникой Витти, Анитой Экберг, Клаудией Кардинале — волшебными дивами, которых, если повезет, ты мог снова увидеть во сне…
Ты видел ночные клубы, роскошные дансинги, бары, коктейли, невообразимых красавиц, длинные черные машины, понимал, что такое современный мир, любовь, верность, измена. И, что было самым главным, благодаря в первую очередь Феллини что такое подсознание, что есть человек, что есть ты сам. И все это в скромном ереванском зале на 200 человек, на первом этаже Дома артистов на проспекте, по соседству с кино “Наири”.
Я заметил, что после хороших фильмов в зале воцарялось полное молчание, каждый уходил в себя, потом, когда зажигался свет, хотелось казаться лучше, сдержанным, подтянутым, собранным. Кино в этот день свое дело сделало, и завтра сделает. Одним эпизодом, одним образом, одной мыслью обогащая человека. И этот уютный зал становился своеобразным университетом для юноши, стремившегося познать свой век и современный мир.
Осенью и зимой участники просмотра толпились в маленьком холле перед гардеробом и в ожидании своих пальто живо обменивались впечатлениями. Эразм Александрович или Нерсик Оганесян неизменно спрашивали у Вигена Аветиковича (если, конечно, показывали не простой, а “интеллектуальный”, глубокий фильм):
— Ну, Виген джан, что ты скажешь?
И Виген Аветикович давал свои краткие оценки, порой удивляя своими знаниями.
Скажу, что среди киношников Виген Исаакян слыл большим знатоком киноискусства, и коллеги с его мнением считались.
Так что этот “предбанник” был очень живым местом. И часто, пока неповоротливая гардеробщица Епраксия искала пальто, люди здесь знакомились и обменивались телефонами. Этакий легкий оживляж после кинопросмотра.
Один или два раза в АДРИ встречали Новый год. На втором этаже накрыли столы с закусками, фруктами и напитками, работал временный буфет, где можно было, как в западных барах, выпить рюмку или купить конфеты. Вначале показали замечательный фильм — если не ошибаюсь, “Брак по-итальянски” Витторио де Сика с участием Софи Лорен и Марчелло Мастроянни. Потом стулья отодвинули к стенам, начал играть уже известный в Ереване джаз-оркестр. Помню, что на саксофоне играл Марат, остальных музыкантов не помню. Джазовые импровизации прерывались звучащими из специально установленных динамиков французскими и итальянскими модными песнями.

Встречали Новый, 1962-й год. В основном была киношная публика, с женами и детьми. Приглашены были также несколько композиторов и художников: помню Лазаря Сарьяна с дочерью Катей, Мартина Вартазаряна — в те годы еще без бородки, Валю Подпомогова, Рафаэла Бабаяна и конечно, молодежь из Театрального. Все танцевали — медленно или быстро, смотря какую пластинку ставили. Я никогда не танцевал в общественном месте, только на дружеских вечеринках, но вот в таком торжественном зале, в такой праздничной атмосфере! Во-первых, нужно было собраться с духом, а во-вторых, кого пригласить? Я заметил, что в зале справа от входа стояла красивая девушка. Высокая, стройная, с длинными черными волосами и очень характерными армянскими чертами, можно сказать, классическими. Ее взгляд скользнул по моему лицу, и в нем таилась неприкрытая грусть. В этот момент прозвучала очень любимая мной мелодия танго “Серебряные гитары”. И я отважился подойти к незнакомке и пригласить на танец. Мне захотелось каким-нибудь образом развеять ее грусть. Что говорят в таких случаях? Ну, и я что-то пробубнил. Она немного удивленно посмотрела на меня и сделала шаг навстречу, и я впервые осмелился танцевать в зале, да еще с такой красавицей. Потом, как бывает в таких случаях, я спросил:
— Как вас зовут?
— Лаура.
— Вы учитесь в Театральном?
— Да. Как вы узнали?
— Это нетрудно. Вы очень красивы и, наверное, станете киноартисткой.
— А вы?
— Я в этом году окончу школу и хочу поступить в Театральный институт на режиссерское отделение, чтобы заниматься кино. Я безмерно люблю кино.
— Я тоже, больше театра.
— Может, когда-нибудь я сниму вас в моем фильме.
— Спасибо. Но я верю, что когда-нибудь я снимусь в фильме моего жениха.
— Он здесь, ваш жених? — естественно, поинтересовался я.
— Нет, он в Москве, во ВГИКе. Вернее, был в Москве, а сейчас на целине. Организовал там театральный кружок. К сожалению, далеко отсюда.
— Я искренне хочу, чтобы вы в этот вечер не грустили, ведь Новый год.
— Спасибо за участие, — и, видимо, она хотела произнести мое имя, которого не знала.
— Авик, — сказал я, — Авик, который когда-нибудь все равно будет вас снимать.
И танец закончился. Я не понял, когда он начался и когда закончился, танцевал ли я вообще… Потому что полностью был поглощен таинством мига. Я почувствовал, что очень крепко сжимал плечо девушки. И потом долго-долго ощущал в пальцах ее плечо.
Я подошел к отцу и заметил:
— Какая красивая девушка.
Отец сказал:
— Я хорошо ее знаю. Она несколько раз приходила к нам на студию на дубляж. Это невеста нашего Эдика Кеосаяна. Они очень любят друг друга.
Такова история моего первого танца, связанная со встречей Нового года в 1962 году в “Доме Кино”.
Многие годы спустя, когда Лаура была уже известной актрисой, матерью двух талантливых сыновей, которые продолжают дело отца — Эдмонда Кеосаяна, я напомнил ей о нашей первой встрече. Удивительно, но Лаура меня помнила.
Я сказал:
— Вы очень были красивы, и 1962-й год, наверное, благодаря этому танцу оказался для меня очень счастливым. Спасибо за те несколько минут.
Лаура нежно улыбнулась и сказала:
— Да и Вам трудно было отказать…
У нас с отцом было обыкновение после просмотра фильма непременно зайти в “Гастроном” по соседству с Домом кино, купить ветчину или копченую рыбу и, конечно, водку — “Столичную”. Это стало своеобразным ритуалом. И вправду, приятно было после просмотра чудесного фильма поужинать дома. С нами часто бывали мои друзья: Рубик (который, кстати, синхронно переводил привезенные французские фильмы) и Лаэрт. Отец говорил: “И в Париже после понравившегося фильма или спектакля мы с Ервандом Кочаром непременно заходили в какое-нибудь монпарнасское кафе. Закусывали рокфором с красным вином или “шукрутом” и баварским пивом”. Этой привычке был положен конец, когда в 1935 году Кочар и Виген покинули Париж, навсегда уехав на постоянное жительство в Ереван.
И, как я сейчас вспоминаю Ереван 1960-х и наши ночные ужины, отец вспоминал Париж 1930-х годов и монпарнасские полуночные бдения: “Все в мире взаимосвязано, но не вечно…”
Теперь нет ни того АДРИ, ни Дома кино, который так сдружил меня с отцом на почве общей любви к кинематографу.
Хотя АДРИ как территория есть, но давно уже превращен в какой-то салон модной одежды. А кинотеатр “Наири” вопреки воле ереванцев превратили… в Банк. Наш Дом кино, который был одним из самых заветных мест, пятачком свободы в советском Ереване, предан забвению. Но свою роль он сыграл — благодаря ему мы полюбили кино на всю жизнь.
И неважно, что сегодня нет АДРИ, нет Эрика Мелик-Карамяна и Степы Кеворкова, Фрунзика Довлатяна и Генрика Маляна, Юрика Ерзнкяна и Хорена Абрамяна, как нет и Феллини, Антониони, Висконти, Тарковского, Бергмана, Де Сика, Росселини, Бунюэля. Зато есть “Восемь с половиной”, “Затмение”, “Рокко и его братья”, “Земляничная поляна”, “Смерть велосипедиста”, “Зеркало”, “Ностальгия”, “Ночи Кабирии”, “Песня первой любви”, “Братья Сарояны”.
Они живут в душе человека, как “Дон Кихот” и “Гамлет”, “Прощай, оружие” и “Фиеста”, “Доктор Живаго” и “Улисс”, “Страна Наири” и “Отец”… Так по крайней мере думаю я и так думают несколько моих друзей. И будем думать так, если даже закроется последний кинотеатр Еревана — кино “Москва”.
Но об этом потом.
Авик ИСААКЯН
Перевод с армянского
Анаит ХАРМАНДАРЯН
2012 г.