Абелян, Шаляпин, Спендиаров и другие…

Архив 201005/10/2010

Спендиаров и Глазунов145 лет назад родился один из корифеев национального театра Ованес АБЕЛЯН (1865-1936). За более чем полвека актерской работы он сыграл почти 500 ролей. Играл национальную, русскую, европейскую классику. От Сундукяна до Шекспира. По свидетельствам очевидцев, был любимцем публики во всем армянском мире. Игра Ованеса Абеляна запечатлена единственно в одном фильме — “Намус” 1935 года. Через год великого артиста не стало. В своей жизни Ованес Абелян встречался со многими выдающимися деятелями армянской, и не только армянской, культуры. О некоторых из них рассказывает дочь артиста Марика Абелян в своих воспоминаниях, часть из которых была опубликована в журнале “Литературная Армения”.

…В то время армянский театр в Баку еще не был на той высоте, что в Тифлисе. В Баку приезжали труппы из Тифлиса. Познакомившись с актерами, супругами Чмышкян, Абелян решает ехать в Тифлис и поступить в их труппу. В это же время в Тифлис приезжает из Константинополя Петрос Адамян. Ставят “Короля Лира”, где Лира играет гениальный трагик Адамян, а Абеляну дают небольшую роль Эдгара, которую тот сыграл так хорошо, что заслужил похвальные слова в рецензии строгого и взыскательного критика Григора Арцруни.
* * *
В 1894 году после окончания сезона в Тифлисе Абелян со своей труппой едет в Нахичеван-на-Дону. Там он встречается с Гаспаром Ягубяном, который занимал в Петербурге большой пост в департаменте железных дорог и являлся двоюродным братом известного основателя Художественного театра В.А.Немировича-Данченко (мать Немировича-Данченко была армянка). Ягубян пришел в восторг от игры Абеляна и пригласил его в Петербург со всей труппой. Абелян согласился. В это время в Петербурге был Немирович-Данченко и пришел на спектакль. Игра Абеляна очень понравилась и ему, и Немирович стал уговаривать Абеляна перейти на русскую сцену и работать под его руководством. Это было очень соблазнительное предложение для молодого актера: переехать в Россию, жить в самой гуще великой театральный культуры, работать с прекрасными режиссерами. Долго обдумывал Абелян вместе со своей Олей, как ему поступить. Но чувство патриотизма, любовь к своему народу взяли верх над соблазном.
* * *
Абелян с женой в 1899 году впервые поехал в Европу. В Париже в пылу восторга от игры Сары Бернар Абелян бросил свою черную фетровую шляпу на сцену. Сара Бернар подняла шляпу и с присущим ей изяществом поцеловала и бросила обратно в публику. Абелян схватил шляпу на лету и прижал ее к сердцу. После этого он эту шляпу не надевал и берег как реликвию.
* * *
Работая в первые годы в Тифли
се в театре Арцруни, еще до женитьбы, Абелян подружился с Федором Шаляпиным, который выступал в Тифлисской опере. Шаляпин тогда очень нуждался, да и Абеляну нелегко жилось, и они вместе коротали дни. Но одеваться старались хорошо и ходили в ресторан при театре, который содержал итальянец, очень любивший их. В ресторане, конечно, старались нажимать на икру, и хозяин, коверкая русские слова, приговаривал: “Кушайте маслинки, маслинки”… И подальше отодвигал икру, потому что маслины стоили дешевле. В это время в Тифлис приехал Сальвини, произведший на Абеляна громадное впечатление: в его игре не было фальши, он был реалистичен и не говорил нараспев, как было принято на французской сцене. Я помню, у отца на письменном столе стоял большой портрет Сальвини. Очень приятное, мужественное лицо с большими умными и выразительными глазами. С восторгом говорил Абелян о мимике итальянца.
* * *
С Габриэлом Сундукяном папу связывала тесная дружба. Сундукян часто бывал у нас. Габриэл Никитович очень любил гулять в парке Муштаид. Пешком из Сололак, где он жил на улице Петра Великого, он шел в парк мимо нашего дома на Набережной и делал у нас привал. А когда сильно состарился и мы уже не жили на первом этаже, а поднялись на второй, на который ему трудно было подниматься, он садился во дворе и звал: “Абелян! Абелян!” Папа стремглав спускался по лестнице, и они долго беседовали на скамеечке. Кончив разговор, Сундукян продолжал свой путь к Муштаиду. Эти прогулки он устраивал после обеда, в 4-5 часов дня. Сундукян в шутку называл Абеляна, как и своего героя Пепо, “лоти пожарный” за его могучее сложение, веселый нрав и прямой характер. Он считал Абеляна бесстрашным и смелым, как и Пепо.
* * *
Отец уже без мамы встретился в Лозанне с семьей Ширванзаде. В то время пьеса Ширванзаде “Из-за чести” имела большой успех, и Абелян уже сыграл Элизбарова, роль, которую он довел до совершенства, — равных ему в этой роли не было. А тем, что Ширванзаде написал “Намус”, он обязан Александру Абеляну, который описал ему в письме случай в Шемахе, где любимый убил девушку. Этот случай так поразил Ширванзаде, что он сначала написал роман, а потом переделал его в драму “Намус”.
* * *
В 1909 году Абелян с труппой едет в Турцию. Кроме Константинополя он объехал почти всю Малую Азию. Григор Зограб произнес со сцены блестящую речь о высоком театральном искусстве восточных армян. У Абеляна была традиция: он всегда начинал с “Пепо” как первой классической пьесы армянского театра. Пепо он играл не на тифлисском наречье, а на обычном армянском языке. До того Константинополь не имел своего постоянного театра. У армян были любители, которые своими скудными средствами ставили спектакли. В эту поездку Абелян совершенно случайно на пароходе познакомился с Арус Восканян, она ехала со своим братом Вааном. Арус сказала, что играет в любительских спектаклях и хотела бы, чтобы ее послушал Абелян. На другой день пришла в гостиницу, где остановилась труппа. Абелян нашел в ней способности и отметил привлекательную внешность. С того дня Арус и ее брат Ваан не пропускали ни одного спектакля и так сдружились с актерами, что молодой артист Восканян влюбился и тут же сделал ей предложение. Так вместе с труппой она приехала на Кавказ, где прожила всю свою жизнь. Если бы не этот случай, Арус осталась бы в Константинополе без театра и не стала бы той, кем она стала.
* * *
Конечной остановкой, значащейся в нашей визе, был Париж, где нас ждала встреча с дядей Ширваном и Маргаритой. Встреча была трогательной, все мы плакали. События в Смирне дошли и до Парижа, дядя очень переживал и рад был видеть теперь нас в полном здравии. А нас очень опечалил его вид: глаза плохо видели из-за катаракты, он должен был лечь на операцию. Мы засиделись за полночь и все не могли наговориться, а когда вместе вышли из кафе и пошли к метро, дядя Ширван еле шел, опираясь на трость. Папа хотел ему помочь, взял под руку, но дядя Ширван рассердился и старался освободиться от папиной руки. С ужасом мы смотрели, как он сел в поезд метро: ведь малейшая неосторожность — и он мог бы упасть на рельсы. Решено было и в Париже поставить “Отелло”. В ресторане “Армения” (это рядом с Сорбонной) собирались видные армянские писатели, художники, журналисты, артисты — Чобанян, Забел Есаян, Акоп Гюрджян, Шарванзаде и т.д. Говорили только по-армянски, ели национальные блюда. Заходили в ресторан и студенты-арабы, которым нравилась армянская кухня, напоминавшая свою, арабскую. Можно было залюбоваться их красотой и стройностью. Они прислушивались к армянской речи так же, как японцы и индусы (последние тоже были необыкновенно красивы). Было очень интересно слушать Чобаняна с его прекрасной речью и необыкновенным умом, в спор вступала и Забел Есаян, а затем и Ширванзаде с Гюрджяном. Частым гостем был и Гамлик Туманян, который работал над переводом Рабиндраната Тагора на армянский язык. На “Отелло” присутствовала почти вся армянская колония Парижа. Богач Нубар-паша через Ширванзаде передал, что очень доволен спектаклем, но что ему как константинопольцу очень хочется посмотреть “Багдасар ахпар” Пароняна. Вторым спектаклем пошел “Багдасар ахпар”. Абелян играл Багдасара не в комическом стиле, а очень драматично, впервые трактуя эту роль столь необычно. Нубар-паша был очень стар и выглядел болезненным, но с большим удовольствием сидел в ложе вместе с Ширван-дядей и не сводил глаз со сцены. Он остался доволен спектаклем, перенесся в далекие годы своей юности.
* * *
В конце марта пришла печальная весть о смерти дорогого друга Абеляна и Ширванзаде — Ованеса Туманяна. Сын Туманяна Гамлик пригласил нас на вечер памяти отца в одной из гостиниц Парижа. В это время в Париже находился профессор Марр, большой друг самого Ованеса Туманяна. За большим круглым столом сидели Марр, Ширванзаде, Абелян, Чобанян, Забел Есаян, Гамлик. Вечер прошел очень трогательно, каждый рассказывал что знал о Туманяне, потом расписались в памятной книге и послали телеграмму в Армению. Перед самым отъездом из Парижа Абелян попросил дядю Ширвана повезти его в клинику, где находился душевнобольной Комитас. Ширванзаде долго отговаривал папу, говоря, что это будет очень тяжелое зрелище, но Абелян упорствовал, и вот мы все отправились в клинику. Внутрь пошел только папа, а мы с дядей Ширваном ждали его на площади Согласия. Когда папа вернулся, по его виду можно было догадаться, как он потрясен. Вид у него был чрезвычайно подавленный, он не говорил ни слова. Только когда мы зашли в ближайшее кафе, он обратился к Ширванзаде и сказал: “Да, Ширван, ты был прав, не надо было мне его видеть в таком состоянии”.
* * *
Через Брюссель, где тоже была армянская община, мы поехали в Лондон. Папа знал еще из Константинополя одного армянина, который имел маленькое кафе на Пикадилли. Смбат, владелец кафе, очень любил театр, и в его кафе приходила вся богема Лондона выпить чашечку кофе и поиграть в нарды. Когда кончались спектакли, актеры заходили в этот маленький уголок востока, который очень нравился европейцам, уставшим от своей западной жизни. Смбат был необыкновенно живой, энергичный человек, маленький, щупленький, он не мог усидеть на месте, все время куда-то спешил, говорил быстро, слова сыпались как горох. Все армяне в Лондоне знали Смбата, и всех знал Смбат. Весть о приезде Абеляна разнеслась мгновенно, и Смбат ходил по пятам за папой, боготворил его и готов был за него в огонь и в воду. Все репетиции проходили в кафе у Смбата, все деловые переговоры тоже. У Смбата мы встретились с сыном Раффи Аршаком и с Рубеном Мамуляном, который к тому времени начал свою режиссерскую деятельность в лондонских театрах. Хотя в Лондоне была небольшая армянская колония, состоявшая большей частью из ремесленников, мало знакомых с искусством, но из патриотических чувств они посещали театр. В те дни как раз случился неожиданный семейный скандал: жена крупного богача сбежала с епископом Абелом во Францию. И как только приехал Абелян, лондонские армяне начали с неприязнью выяснять, не приходится ли Абелян родственником этому Абелу. Папа страшно возмущался такой отсталостью и узостью мышления. И это в самом центре Европы, говорил он, при чем тут он, епископ и его возлюбленная!
* * *
Сестра Рубена Мамуляна Светлана жила в Эдинбурге, в Шотландии, и очень хотела приехать в Лондон, чтобы повидать нас. Я не могу забыть ее письмо ко мне, в котором она жаловалась на свою судьбу. Еще в Тифлисе сна вышла замуж за шотландского офицера и уехала в чужую страну, где, как она писала, не видела солнца и тепла. Целый день в хозяйстве, что такое театр — она давно забыла. Ей так хотелось приехать и увидеть спектакль Абеляна, вспомнить родину. Если бы я увидела нашего тифлисского дворника, я бы от радости его расцеловала, писала она. Это было ее последнее письмо. Рубен Мамулян тогда уже собирался в Америку и не мог помочь сестре, а когда помог через несколько лет, то все это кончилось очень трагично. В Париж, курда увезли родители Светлану, приехал ее муж-шотландец и в Булонском лесу, в такси, убил ее и себя. Так печально кончилась жизнь бедной Светланы.
Пришел на спектакль и крупный бизнесмен Галуст Гюльбенкян, который пригласил Абеляна в свой офис. Я помню, папа рассказывал, как его поразила картина Айвазовского в кабинете Гюльбенкяна. Это говорило о том, что Гюльбенкян поощрял национальное искусство. Бизнесмен интересовался дальнейшей поездкой Абеляна и, узнав, что мы едем в Америку, одобрил и пожелал успеха. Он преподнес в конверте чек на солидную сумму, что помогло папе купить несколько хороших костюмов. В них он выглядел настоящим джентльменом и мы с мамой не могли на него налюбоваться.
* * *
Первый спектакль в Нью-Йорке прошел очень торжественно, при полном сборе. Армянская общественность устроила встречу-банкет в армянском ресторане. Это было первое знакомство, было очень интересно послушать, что говорят, как понимают театр. Один оратор сказал, что американские соотечественники мало знают об армянском театре, что им нужна подготовка для того, чтобы понять Абеляна, поэтому настоящее место Абеляна только в Армении. На что папа ответил ему: “Когда шемахинец встречает в Баку шемахинца, то спрашивает: когда едешь в Шемаху? Я приехал в Америку только посмотреть на эту страну, я здесь не останусь и, конечно, вернусь в Армению”. Оратор этот был Снар, мой будущий муж. Спектакли прошли в Филадельфии, Детройте, Чикаго, Нью-Джерси, Кливленде и т.д. Из Парижа приехал в Нью-Йорк скульптор Акоп Гюрджян, который привез свою выставку. Это был необыкновенно обаятельный и красивый человек. Хотя он долго жил в Париже, но что-то свое, кавказское, гордое, независимое чувствовалось в нем. Он был необыкновенно жизнерадостным, остроумным, говорил с небольшим карабахским акцентом, смеялся раскатистым смехом.
Помню, тогда в газетах начали писать, что армяне не арийцы, что они желтокожие. Зто была целая кампания против армян. Приходит как-то к нам редактор либеральной газеты Кюркчян и просит Абеляна пойти с ним в этнографический музей. Абелян удивился этому предложению, а Кюркчян объяснил, что хочет показать Абеляна специалистам как яркого представителя арийской расы и что специалисты должны сделать обмер головы, фигуры и т.д. Абелян сейчас же оделся и пошел. Это было на 5-й Авеню, близ Центральной библиотеки. Папа вернулся весьма удовлетворенный этим визитом, потому что специалисты то и дело говорили “ол райт” и вроде бы убедились, что армяне арийцы. Форма головы Абеляна вполне отвечала этому, так же как и цвет лица и фигура. “Я недаром приехал в Америку, пригодился как экспонат”, — смеясь, рассказывал папа. Вскоре вышли статьи с опровержениями, с утверждениями, что армяне вовсе не желтой расы.
* * *
В Чикаго произошла долгожданная встреча Абеляна с Шаляпиным, который пригласил его на спектакль “Севильский цирюльник”. После спектакля папа зашел к Шаляпину за кулисы и обнял его. “Это я пел для тебя, Ваня”, — сказал Шаляпин и пригласил папу в ресторан поужинать и, главное, тряхнуть стариной. Они вспоминали свои молодые годы в Тифлисе, когда только начинали артистическую деятельность — 1892-1893 гг., когда в городском театре зародилась их дружба. Вспоминали, как любили поесть у итальянца, который на ломаном русском говорил: “Кушайте маслинки, маслинки”, — это чтобы они не брали икру и балыки. В разговоре Шаляпин узнал, что Абелян собирается возвратиться на родину. Федор Иванович сразу загрустил и сказал: “Значит, едешь, Ваня. И хорошо делаешь. Не наше это место — Америка. И я собираюсь свой юбилей справить на родине со своим народом. Вот пою и не чувствую удовлетворения, здесь не так понимают, не загораются”. Абелян очень обрадовался, что Шаляпин тоже собирается ехать, и рассказал ему, что на днях получил письмо от своего старшего брата Нерсеса из Тифлиса, который пишет, каким вниманием окружают на родине артистов. “Если ты, Федя, вернешься в Россию, тебя на руках будут носить. Самое главное для актера — зритель. Вот я здесь в Чикаго и играл хорошо, и принимали прекрасно, и спектакли прошли с аншлагом, не могу жаловаться, но чувствую нутром — не то. Здесь чужое, а там родное”. Так и сидели два друга, и каждый думал о своем, устремляя взгляд вдаль, и перед ними вставали знакомые города, театры, соотечественники, по которым они стосковалась, и каждый ощущал, что ему необходимо быть ближе к своему народу, который как-то совершенно по-особому вдохновляет. Шаляпин стал жаловаться, что у него отняли в Москве дома, что семья большая и всех надо кормить. “Эх, Ваня, устал я мотаться из города в город по этой Америке. Сейчас у меня договор на “Севильский цирюльник”. Сам понимаешь, как актер актеру я могу сказать тебе: как же я могу творить, когда целый год должен петь одну и ту же роль Дона Базилио? Недавно уехал Борисов, исполнитель песен Беранже, уехал на родину Владимир Хенкин. Как я им завидую! Да вот и ты, Ваня, собираешься”. Оба они расслабились, немного отлегло от души, но стало еще грустнее. Встали они из-за стола, оба высокие богатыри, вышли из ресторана и пошли по улицам Чикаго к своему отелю. “До скорой встречи, Федя, на родине”. Крепко обнялись, крепко расцеловались и разошлись. Все это рассказал нам папа по приезде в Нью-йорк.
* * *
8 августа 1925 года на пароходе американской компании “Джордж Вашингтон” мы отплыли из Нью-Иорка во Францию. В Париже мы разыскали в кафе “Ротонда” дядю Ширвана и Маргариту. С Ширванзаде сидел художник Георгий Якулов. Радости нашей не было границы. Якулов был необыкновенной личностью, говорил негромко, но очень интересно и с большим юмором. Худой, с необыкновенно выразительными выпуклыми глазами, он сидел, подобрав под себя ноги, как это делают, когда сидят на тахте. Маму, которой редко кто нравился, Якулов просто заворожил. Он повел нас на свою выставку. Папа и Снар были в нашем посольстве у Красина, который их очень радушно принял. Был организован вечер встречи армян Парижа с Абеляном. Папа звал Ширвана с собой в Армению. И Ширван сказал: “Прежде чем Христос спустился на землю, он послал Иоанна Крестителя посмотреть, что делается на земле, так и я посылаю раньше тебя. Поезжай, посмотри как там, напиши, и я сейчас же приеду”. И верно — в 1926 году, ровно через год Ширванзаде вместе со своей дочерью Маргаритой вернулся в Советскую Армению.
* * *
В первый год приезда Абеляна праздновался юбилей Александра Спендиарова. Абелян был членом юбилейной комиссии и тамадой на банкете. Впоследствии мы поселились со Спендиаровыми в одном доме на улице Налбандяна. Нужно сказать, что в те годы в Ереване интеллигенция жила одной дружной семьей. До того, когда мы жили у Ашота Гарегиновича, рядом с нами была квартира Сарьяна. Жена Сарьяна Люсик Лазаревна отличалась необыкновенным гостеприимством, для нее ничего не стоило собрать к ужину человек 20-30. На этих ужинах было очень весело. Дорогими гостями были Мариэтта Шагинян, Ширванзаде, Таманян, Ованес Абелян, Арус Восканян, дочери Туманяна, Ашот Ионисян, Чаренц, Тотовенц, врач Мелик-Адамян и другие.
В доме, в который мы переселились, получили квартиру и Егише Чаренц, Спендиаров, артистка Асмик, главный инженер Дзорагэса Иосиф Тер-Аствацатурян и многие другие. Мы получили две комнаты. Супруга Спендиарова, Варвара Леонидовна, урожденная Мазирова, внучатая племянница Айвазовского, приехала из Судака (Крым) в Ереван. Это была очень красивая, статная дама и хорошая хозяйка. Часто Абелян вместе с ней ходил на рынок. Сам Спендиаров не любил заниматься хозяйством, вроде моей мамы, и в шутку они говорили, что Варвара Леонидовна больше подходила Абеляну, а Ольга Артемьевна — Спендиарову, на что Абелян отвечал, что жаль их, они не приспособлены к хозяйству, живут одним только духом, и что они совсем бы пропали, если бы не их мужья, которые заботятся о них. Варвара Леонидовна, привыкшая жить на широкую ногу, много тратила, да и семья была большая. У нее был красивый голос, и она часто пела на благотворительных вечерах. Вспоминается мне, как после Кисловодска, где у меня родилась дочь Джильда, мы приехали в Ереван, который осенью был очень красив. Кругом обилие, солнце ласкает, но не жжет, воздух прозрачен. Вечером к чаю нас пригласили к Спендиаровым. Приехали его дочери — шумные, веселые девочки. Александр Афанасьевич, очень довольный, торжественно встречает нас. Перевезен его инструмент из Крыма, даже их няня Дуня приехала. Знакомимся с Варварой Леонидовной, очень радушной, бесхитростной. Абелян, как всегда, галантный кавалер, Ольга Артемьевна со своими шутками, а мы, молодые, сидим и слушаем. Разговор идет об Армении, ее благосостоянии, о том, что еще нужно сделать, как лучше организовать жизнь. Александр Афанасьевич был очень воодушевлен своей оперой “Алмаст”, над которой работал, и тут же сел за инструмент, наигрывая куски из оперы. Девочки запротестовали и начали просить отца сыграть им Хайтарму, чтобы танцевать. Это был какой-то вихрь, вмиг бросились плясать гибкая, тоненькая Ляля и темпераментная Марина. Спендиаров прекрасно играл, а его дочери, тоже не жалея сил, исполняли трудный крымский танец Хайтарму. Ведь они всю жизнь прожили в Крыму и им была близка музыка этого края. Спендиаров уже устал играть, но девочки умоляли сыграть им еще, и он стал импровизировать, переходя от одного танца к другому. Было необыкновенно весело и хорошо, не хотелось расходиться, так уютно и приятно было в их обществе. Абелян и Варвара Леонидовна планировали на следующий день пойти на рынок за перепелками. Когда Варвара Леонидовна уехала в Крым, потому что часть детей оставалась там, они еще учились в школе и ей приходилось ездить из Еревана в Крым и обратно, Абелян часто приглашал к обеду Александра Афанасьевича или они вместе ходили в ресторан. Возвращаясь поздно вечером из театра, Абелян заходил в ресторан “Банкооп”, это напротив Малого зала филармонии, и заставал группу писателей, артистов и музыкантов. Они вместе ужинали. На улице слепой пел протяжные армянские песни. Многие его песни Спендиаров записал.
* * *
В 1926 году возвратился Ширванзаде из Парижа и поселился в той же гостинице, где жил Абелян до получения квартиры. В те годы часто наезжала Мариэтта Шагинян. Как сейчас помню ее на концерте Спендиарова, она шла с мужем в белом платье, такая юная. Глаза ее все что-то искали, и она очень мило их щурила. Мариэтта Сергеевна очень любила музыку, с большим вниманием ее слушала. Вечер запомнился многим. Спендиаров впервые дирижировал и исполнял только что написанные “Наз пар” и “Гедяэ”. Успех был необыкновенный, и в конце сыграли “Персидский марш”, который впоследствии Спендиаров ввел в оперу “Алмаст”. Во время исполнения “Персидского марша” персидский консул слушал его стоя и после окончания подошел к Александру Афанасьевичу и пожал ему руку. В музыкальном мире появилось замечательное событие, родился молодой квартет, ставший впоследствии квартетом имени Комитаса. Это были молодые студенты Московской консерватории, стипендию которым выплачивала Армения и которые приезжали в Ереван с концертами как бы с отчетом о проделанной работе. Абелян очень любил этих молодых людей. “Люблю моих дорогих мальчиков”, — говорил он. Мальчики говорили на своем ростовском армянском диалекте. Мы часто ходили с отцом на выступления Егише Чаренца в Союз писателей. Заложив руки в карманы, поэт спокойно прохаживался по сцене. Речь его лилась, глубокие мысли рождались одна за другой. Имея критический ум, он разбирал произведения писателей. Все сидели затаив дыхание. Какие это были необыкновенно интересные дебаты, аудитория была подготовленная. Кроме писателей бывала художественная интеллигенция, артисты, музыканты и т.д.
* * *
К нам часто заходил художник Георгий Якулов, с которым мы познакомились еще в Париже. Якулов был необыкновенно интересный собеседник, очень скромный, я бы сказала, застенчивый человек. Он появлялся совершенно неожиданно, как он сам говорил, на “огонек”, проходя мимо нашего дома и увидев в окне свет. Он любил очень крепкий чай, этого было достаточно, потому что ел он мало. Здоровье его все ухудшалось, он заметно худел. Он не любил говорить о своей болезни. И никто не рисковал о ним об этом эаговаривать. В один прекрасный день мы узнали, что Жорж захворал, что врачи послали его в Дилижан. Острый процесс туберкулеза был в разгаре, и спасти его оказалось невозможно. Тело Якулова отправили через Тифлис в Москву. Так катастрофически быстро потеряли мы одного из лучших художников и человека большой души. Оплакивала его вся интеллигенция Армении, Грузии и Москвы.
* * *
Очень давняя большая дружба связывала Абеляна с Ованесом Ованесяном, который, живя у себя в Эчмиадзине, часто навещал нас. Это была искренняя любовь двух Ованесов. Третьим Ованесом был Туманян, который тоже рано умер. С необыкновенной любовью Ованес Ованесян берег свой дом и сад в Эчмиадзине, сам ухаживал за деревьями и цветами и однажды упал в этом саду от сердечного приступа и уснул навек. Я помню, как переживал Абелян смерть Ованесяна, это было так неожиданно. Папа видел его еще недавно, когда поэт после лечения в Арзни возвратился бодрый и веселый. Ованесян был первым, кого похоронили в национальном пантеоне.