“А что, Ленин — Аполлон Бельведерский?”

Архив 200914/11/2009

Недавно в родной Ереван после долгого отсутствия вернулся журналист Владимир ШАХНАЗАРЯН.

Он (его в дружеском кругу называют Шах) — человек, известный многим, поскольку на протяжении десятков лет работал в армянской и союзной прессе, в основном писал о культуре и искусстве. Писал отлично, со знанием дела. Очень скоро он стал органической частью армянского культурного пространства, и не только потому, что представлял Армению в “Труде”, “Дружбе народов”, “Советской культуре” и “Независимой газете”. А прежде всего по той причине, что знал культуру изнутри, дружил (действительно дружил) с Минасом, Сарьяном, Хостикяном, Мгером Мкртчяном, Ширазом, был близок с Ваграмом Папазяном, Рафо Исраеляном и многими другими деятелями искусства. Кроме собственно журналистской работы Владимир Шахназарян писал сценарии, либретто, радиопьесы. Во время карабахской войны вместе с баронессой Кокс и Зорием Балаяном возил в Степанакерт гуманитарное продовольствие и отправлял оттуда информации для газет. Последние годы В.Шахназарян был корреспондентом газеты “Русский израильтянин”, написал сатирический детектив-трилогию “Прощай, ублюдок”, а также киносценарий “Хаджи Мурат”, ждущий своего киновоплощения.

Предлагаем читателям коллаж из воспоминаний Владимира Шахназаряна о художнике Минасе. “Как-то раз, еще в начале 60-х, — рассказывает Шах, — шел я по улице Абовяна и около Малого зала встретил группу художников. Но был среди них и некто, мне не знакомый, — высокий с типично армянским лицом парень. Нас представили друг другу, контакт возник моментально. Это был Минас. Пригласил к себе — он в то время работал в мастерской тестя художника Мамаджаняна, рядом с мастерской Кочара. Минас тогда писал “Времена года”. Позже, когда наконец получил мастерскую, я часто заходил к нему без предупреждения — телефона у него не было. Минас всегда принимал исключительно радушно, ему нравилось иметь собеседника. Иногда он срывался в магазин за вином, хлебом, сыром — чтобы не скучно было. Беседуя, сосредоточенно работал. Я, в частности, видел, как рождалось знаменитое “Распятие” — шедевр, по-моему. После того как мы сдружились, я приводил к нему гостей, он всегда им был рад. Минас говорил на отличном армянском языке, без намека на диалект. Кстати, он писал неплохие стихи. Я не раз говорил, что хорошо бы их напечатать. Он смеялся — как, мол, можно отбирать чужой хлеб. Очень жалею, что так ни разу не довелось сфотографироваться с Минасом”.

“Самые мощные волы — это гении,
те, что не покладая рук
работают по восемнадцать
часов в сутки.
Слава — это непрерывное усилие”.
Жюль Ренар.

Стремительный взмах кисти. На пол летят мольберт, подрамник. Снова взмах. Снова все летит на пол мастерской.
— Никогда не знаешь, когда умрешь, — говорит Минас, — надо работать. Ты много работаешь?
— Как сказать, — отвечаю я неопределенно.
— Собственно, что такое работа живописца? — продолжает он. — Это размышление у холста с кистью в руке. Вот меня упрекают: у тебя только цвет, цвет! — он недоуменно пожимает плечами.
— Как будто существует живопись без цвета. Цвет — это отношение художника к жизни. В каждом сантиметре картины должны быть живопись, даже когда пишешь фреску. Вне живописи нет живописи.
Минас с кистью в руке осваивает мир.
* * *
Он вспоминает.
— Однажды ко мне пришел сам Мартирос Сарьян. Я только приехал из Ленинграда и снимал небольшую мастерскую в районе Разданского моста. Сарьяну уже было за семьдесят. Показываю последнюю работу. Слежу за выражением его лица. Молчит. Насупился. Волнуюсь. Потом Сарьян произносит: “Покажи, с чего ты начинал?”
Показываю все подряд начиная с академических штудий. Опять дохожу до последней работы. Смотрю, лицо постепенно светлеет. Сарьян улыбается: “Ах вот как ты идешь? Шагай дальше…”
* * *
Минас впервые в Париже. И вот, когда наша делегация пошла по магазинам, Минас неожиданно… исчез. В посольстве заволновались. А тем временем пригородный поезд увозил его из Парижа.
Минас рассказывал.
— Представляешь, не знаю ни слова по-французски. Объясняю пассажирам — я художник. Не понимают. Говорю: Пикассо. Тоже не понимают. Оказывается, я не на том слоге делаю ударение. Говорю: Экс. Кажется, поняли. И вот я в Эксе. В гостиницу добрался поздно. А теперь скажи, мог я побывать во Франции, не увидев “мотивы”, над которыми работал Сезанн?
* * *
Евтушенко загадочно смотрит на Минаса:
— Когда я был молод, Пастернак мне как-то сказал: возьми большую трубу и труби во всю мочь, тебя обязательно услышат.
Минас улыбается краешком губ, как бы подхватывая его мысль.
— Звонкость цвета. Да, да. Но потом надо идти вглубь…
Раннее утро. Мы сидим в закусочной сада “Флора”. Минас, чуждый всякой богемы, равнодушен к спиртному и табаку. Евтушенко — к водке. Наш хаш запаздывает. Посетители волнуются — простые рабочие люди.
— Принесите сначала тем ребятам, — они кивают на Евтушенко и Минаса.
Их узнали.
Потом поздним вечером мы стоим перед “Реквиемом” Минаса.
— Трагическая мощь, — говорит Евтушенко. — Послушай, Минас, я обязательно купил бы эту картину, но у меня просто не хватит денег. Ей нет цены.
— Считай, что она твоя, — говорит Минас.
До этого мне было невдомек, что Минас и Евтушенко давно знают друг друга. А впервые они встретились в Ленинграде. Еще в дни юности. Когда на Женю напала шпана, Минас смело бросился на защиту молодого поэта.
Минас был отчаянно смел. Порой смел до безрассудства. Помню, как-то вечером, гуляя по улице Саят-Новы, мы увидели драку у гостиницы “Ани”. Сверкали ножи, и вот-вот готова была пролиться кровь. Не успел я опомниться, как Минас ринулся разнимать драчунов…
— Ведь запросто могли пырнуть тебя ножом, — сказал я.
— Не могу равнодушно видеть, как будет литься человеческая кровь…
* * *
Когда в Прагу вторглись советские танки, вышел чешский журнал “Культура” с автопортретом Минаса на обложке. Лицо было залито кровью. Он мне показал этот журнал.
— Не боишься мести? — спросил я.
— Нет, — сказал Минас.
— Наверное, на тебя окажут давление, — сказал я.
— Не думаю, — он задумался, — во всяком случае не будут делать это открыто. Испугаются общественного мнения.
Между тем в местном ЦК бесновались: следует передавить этих длинноволосых! Советский хлеб едят и еще требуют независимости.
Увы, до сих пор не решено, кто чей хлеб ел.
Армяне вели себя сдержанно. По истории им хорошо было известно, к чему ведет варварское нападение большой страны на маленькую…
Над страной веяли разные ветры. Если выставку московских художников утюжили бульдозеры, то в Ереване открылась персональная выставка Минаса с его “Распятием” в центре зала…
* * *
Он не признавал над собой ни власти, ни авторитета. Удивительно, этот сын простых джаджурских крестьян (я знал и его отца, и мать) был истинным аристократом духа.
Как-то к нему пришли из ЦК комсомола страны с заказом портрета Ленина.
— А что, Ленин — Аполлон Бельведерский? — ответил Минас. — Низенький, большеголовый, лысый, рыжий, с широким носом и маленькими косыми разноцветными глазами…
Комсомольцы были шокированы и сразу побежали в ЦК… жаловаться. Минас признавал над собой только одну власть — власть живописи и только один авторитет — авторитет искусства.
Как я уже отметил, он был чужд богемы. Заботливый семьянин, любил жену и сыновей. Жена его, Гаянэ — сама художница, — тихая, скромная, доброжелательная, отлично понимала мужа.
От предков же, крестьян, Минасу достались трудоспособность и энергия древних армянских землепашцев, которые, по словам Мартироса Сарьяна, “из камня выжимали воду”.
* * *
Он читал мне интереснейшую переписку с замечательным художником Александром Бажбеук-Меликяном, читал свои проникновенные лирические стихи, водил по мастерским художников, знакомил с Ервандом Кочаром, Караловым и теперь почти забытым талантливым Гарибджаняном.
Когда я говорил — почему бы тебе не напечатать переписку и стихи, — со смехом отмахивался: зачем отбирать хлеб у других, разве недостаточно одной живописи?
Об этих художниках адекватно и интересно рассказал в своей книге “Мой Минас” Яков Заргарян. Его книги — замечательный вклад в армянскую культуру. И как обидно, что не нашлось ни одного рецензента, по достоинству оценившего эти произведения.
Культура — это нация. Ее язык, живопись, архитектура, музыка, литература, наука, и об этом всегда надо помнить. Вне культуры нет нации.
Помню слова Минаса, обращение к начинающим художникам: “Держите кисть, как смычок скрипач. Цвет должен выражать не только чувства, но и мысль”.
Сам Минас был композитором цвета. Вспомним его “Джаджур”, “Девушку у окна”, “Семью”. Недаром он так любил музыку и с удовольствием оформлял музыкальные спектакли. Я рад, что был инициатором этого дела. Как-то Авет Тертерян, для которого я написал либретто к опере “Огненное кольцо”, говорит: “Подумай, ты же дружишь с Минасом, не мог бы его попросить оформить оперу?” Я с радостью согласился. Минас прочел либретто и задумался — “Я должен послушать музыку”.
Музыка ему понравилась, и он даже сделал предложение, чтоб действие протекало в горах возле старого храма. Мы с благодарностью приняли его творческое дополнение, а Авет даже решил назвать оперу “Не убий!” Но это было невозможно при тогдашней цензуре.
Вскоре Минас блестяще оформил балет Эдгара Оганесяна “Голубой ноктюрн” по моему либретто “Девушка с витрины”. Новую постановку “Гаянэ” Арам Хачатурян предполагал только в декорациях Минаса.
* * *
Вспоминая Ленинград, Минас как-то спросил меня: “Ты видел английский фильм “Лошадиные ноги”?” Фильм я знал. Прообразом героя был известный английский художник Стэнли Спенсер. Его роль великолепно играл Алек Гиннес.
— Так вот, когда я увидел этот фильм, то начал где попало писать фрески. На стенах, коридорах и даже на заборах. Меня пригласили ленинградские друзья, и я расписал им всю квартиру. Это была какая-то страсть, и я буквально не мог остановиться… С тех пор прошло немало лет. И вот сейчас приглашают в Ленинакан. Писать фреску в знаменитом “Текстиле”. Я очень польщен.
Когда Минас вернулся из Ленинакана, я спросил его: “Как получилось”? — “Рабочим понравилось”. Ну что еще художнику надо?
* * *
Могу гордиться, что был свидетелем единственной встречи Минаса с Паруйром Севаком. Казалось, на свете нет двух более непохожих людей. Сеавк — непосредственный, импульсивный, с его широкой, зубастой улыбкой и громким смехом. Минас — сдержанный, немногословный. И хотя у него великолепное чувство юмора, улыбается он не так уж часто. И даже когда улыбается, по-прежнему грустными остаются глаза.
До того они не были лично знакомы. И я во время застольной беседы внимательно слежу за обоими. Странное дело, в общей беседе никто из них не старался выделиться, как-то привлечь к себе внимание остальных, да и общались они между собой как будто мало, но, казалось, существует какая-то внутренняя, незримая связь между обоими.
Стараешься понять — что это за связь? И что у них может быть общего? Потом понимаешь. Ведь они оба делают одну и ту же нелегкую работу. Сыновья и внуки армянских землепашцев, уходя корневищами глубоко в родную землю, они возвышают искусство до качественно нового звучания, я бы сказал, общечеловеческого.
* * *
Минас любил бродить ночью в верхней части улицы Абовяна. Здесь тихо. Работе над картиной у него всегда предшествует работа мысли. Минас размышляет.
— Я вижу очень синее небо за окном. И голые стены. Ничто не должно отвлекать внимания. Семья за ужином. Полная сосредоточенность. Ты видел крестьянскую семью за ужином?
Съезжу в Джаджур и еще раз хорошенько пригляжусь. За ужином люди бывают очень сосредоточенными. Нет, они думают не только о еде. Они думают о завтрашнем дне. Они отягощены заботами, раздумьями о будущем. Не так ли возник замысел “Тайной вечери”? Минас работает на людях и не скрывает секретов мастерства.
— Секреты? — усмехается он. — Какие могут быть “секреты” у художника?
Тайна — да. В картине должна присутствовать некая тайна. Разве нет тайны у Леонардо и Рембрандта? Но тот, кто смотрит картину, должен ее постичь. И каждый по-своему… Пожалуй, в этом и сила искусства.
Я долго слежу, как он работает над “Pieta”.
— Остановись… хватит, картина закончена!
Минас продолжает переделывать.
— Всегда можно сделать лучше, — роняет он.
Наконец он как будто немного удовлетворен. Садится в потрепанное кресло. При взгляде на распятого на картине хочется воскликнуть — кто это сделал? Минас опережает мою мысль.
— Художник сам несет свой крест. Его никто не заставляет, ты слышишь? Он сам делает выбор. И за это берет ответственность только на себя, расплачиваясь в жизни полной мерой.
* * *
Мне приходилось видеть Минаса очень веселым, грустным, мрачным и даже раздраженным. Помню, однажды он вернулся из учреждения, где заседала оценочная комиссия.
— Ты представляешь, они взяли мануфактурный метр и стали мерить картины! Пойми, дело вовсе не в деньгах… Но ведь живопись — это не сукно!
Да, мне приходилось Минаса видеть разным. Но никогда, повторяю, никогда отчаявшимся. Помню тот день, когда сгорели его картины. Собралось много художников. Тягостное молчание. Минас тоже молчит. Потом вдруг краешки его губ неожиданно улыбаются.
— Сегодня, кажется, Новый год? Надо отметить…
После этого он работал с еще большим упорством и напряжением. С полной самоотдачей.
* * *
В Дилижане золотая осень. Вениамин Каверин разводит руками: такой пейзаж писать и писать. Его мысли по ассоциации переходят на Минаса.
— Я был дважды в его мастерской. Минас — это мастер с билетом дальнего следования. Его “Художник” — портрет удивительной силы!
Этот портрет теперь висит дома у Вениамина Александровича. Минас как человек не стал обладателем “билета дальнего следования”. Он прожил всего 47 лет. Но его живопись…
Поистине пророческими оказались слова Каверина.
* * *
У Минаса великолепное настроение. Мы шагаем вниз по улице Барекамутян. Он уже широко признан. Его знают в стране и в Европе.
— Ты знаешь, скоро выходит моя книга. Я уже видел сигнальный  экземпляр. На днях поступит в магазины. Великолепно издана! Обязательно  тебе подарю с автографом.
Я не получил автографа Минаса. Через несколько дней с огромным трудом удалось достать книгу. В день смерти Минаса.
Искусствовед Генрих Игитян сделал доброе дело не только Минасу, но и армянской культуре, способствуя изданию этой книги. Улица, носящая имя художника Минаса Аветисяна, находилась тогда в Зейтуне. Неподалеку большое студенческое общежитие. Вот на такой улице однажды Минас долго разыскивал никому не известного художника, чтобы устроить его в общежитие.
Кажется, он сейчас появится. Высокий, худощавый, с чуть приподнятыми плечами, со слегка запрокинутой головой, и мы узнаем его легкую походку…
Улицы теперь меняют свои названия. Не знаю, сохранилась ли улица Минаса.
В живописи Минас проложил не улицу, а дорогу. По ней пройдут новые художники, не повторяя его, но обогащенные им.
Мне привелось однажды познакомиться с замечательным стихотворцем маленького, целиком сосланного во время войны балкарского народа Кайсыном Кулиевым, который защитил диссертацию, посвященную поэзии Аветика Исаакяна. Рассматривая старинные армянские памятники, он сказал: “Мудр и благороден тот народ, кто не забывает своих сыновей”. Этими словами поэта мне хочется закончить заметки о большом художнике и человеке. Мудр и благороден тот народ, кто не забывает своих сыновей.