Ереван 70-х: много художников и все гении…

Архив 201018/12/2010

Сергей МАРТИРОСОВмастерская Минаса Аветисяна - Минас, Шаген Хачатрян, Акоп Акопян

Читатели “НВ” знакомы с очерками-воспоминаниями проживающего в Нью-Йорке доктора биологических наук Сергея МАРТИРОСОВА, посвященными пребыванию Иосифа Бродского в Армении, а также Сергею Параджанову. Легко и изящно написанные, они добавили новые, неизвестные мазки в картину армянской культуры того времени.

Рады предложить новые воспоминания ученого — на этот раз об известных художниках, с которыми автор дружил или общался. Это интересные размышления интеллектуала, для которого искусство не просто способ декорирования среды обитания, а образ жизни. Обязательный компонент духовного бытия. Остается сожалеть, что нынешняя научная общественность в массе своей в порочащих связях с искусством не замечена. Другие времена — другие нравы.

Непросто писать о художниках, с которыми доводилось дружить или просто бывать в их мастерских. Непросто потому, что могут и обидеться, если что не так скажу. Поэтому заранее приношу извинения.
Речь же пойдет о 70-х годах, когда известность наших живописцев вышла далеко за пределы республики и в Ереван приезжали с конкретной целью посетить мастерские художников. Для советского времени армянская живопись и скульптура были уникальным явлением.

ВСЕ ХУДОЖНИКИ — ГЕНИИ
Художники иногда кажутся ученому инопланетянами. Они совершенно иначе видят мир. Ученый долго собирает доказательства своей идеи и всегда немного сомневается в результатах своего труда. Это порождает у многих из нас достаточно скептическое отношение к своей персоне.
Художники — иные. Каждый художник убежден, что равных ему нет. Например, однажды Генрих Элибекян, с которым мы дружили и о котором речь пойдет ниже, ругал каких-то бесчувственных чиновников из какого-то советского министерства, а потом в сердцах добавил:
— Я же гений, как они этого не понимают!
Мы с женой искренне ему сочувствовали. Кто бы сомневался, что все художники — гении.
Или вот такая история о гениальности художников.
В кафе при Доме художника каждый день собирались люди искусства, в том числе и художники вместе с Левоном Нерсисяном, которого они очень уважали.
Несколько слов об этой необыкновен
ной фигуре. Левон Нерсисян, сын Грачия Нерсисяна, великого армянского артиста, занимал особое место в культурной жизни столицы. Официально он был преподавателем античности в Ереванском госуниверситете, но знания его в области литературы и искусства были настолько обширны, что с ним советовались многие известные в то время люди. Он часто сидел в этом кафе, откуда и пошли полулегенды о его высказываниях. Я не встречал человека, умеющего столь точно и афористично сказать о смысле того или иного явления в искусстве, как это умел делать Левон Нерсисян. За это мы питали к нему те же чувства, что и древние испытывали к оракулам.
Ну так вот, продолжим наш рассказ. В том же кафе часто бывал и Ерванд Кочар, который просто по недоразумению не введен в число выдающихся мастеров мирового искусства. По крайней мере в альбомах рядом с Жаком Липшицем и Хуаном Грисом я его не встречал, хотя они вместе выставлялись в двадцатые годы прошлого столетия в Париже. При этом Кочар был безусловно равен им, если не более талантлив, так как был не только выдающимся скульптором, но и отменным живописцем и графиком.
Однажды в кафе собралось много народу, и был там наш замечательный маэстро Кочар. Когда народ уже основательно разгорячился, Левон Нерсисян взял слово, встал и произнес:
— Я хочу предложить тост за нашего дорогого маэстро, выдающегося скульптора и живописца. Вы являетесь тем мостом, который соединяет прошлое и будущее армянского искусства. Я хочу пожелать…
Тут Кочар прервал его нервно и возбужденно:
— Я — и прошлое, и будущее, и соединяющий мост.
Кочар победоносно оглядывал художников, сидящих за столом: равных ему не было, нет и не будет. Левон с высоты своего огромного роста молча и как-то с интересом смотрел на маленького пожилого маэстро, как будто увидел его впервые. Потом поставил свою рюмку с коньяком на стол и медленно распрямился. Все с интересом ждали, что Левон скажет Кочару.
— Маэстро, я вас закрываю. Отныне вы больше не маэстро, а просто Ерванд Семенович, советский художник.
Это было остроумно и смешно, но жестоко. Однако сказано было в интересах равенства и братства всех художников. Пусть история вершит суд, а не ты сам. Кочар стал оправдываться и объяснять, что он имел в виду, остальные тоже обратились к Левону со словами примирения, но Левон проглотил коньяк, встал из-за стола и вышел из кафе. Неужели можно было обидеться на художника за то, что тот считал себя гением? Левону это было позволительно — все так думали тогда.
Но это разные байки про художников. Таких историй тысячи в летописи мирового искусства. А теперь о некоторых художниках, которых я очень чтил в те далекие годы, когда армянское искусство было признано счастливым отклонением в удушающей атмосфере большевистского правления.

МИНАС АВЕТИСЯН
Если бы не преждевременная трагическая смерть Минаса, то он, без сомнения, стал бы новым маэстро в армянской живописи. Маэстро Сарьян и маэстро Кочар были разные, но оба значительные. Они не были признаны великими мастерами мирового искусства, так как жили за железным занавесом, хотели выжить, приспособившись к новому времени вдали от художественных центров. Не помню, чтобы кому-то удавалось сохранить уровень, не будучи причастным к потоку времени. Действительно, если сравнить Сарьяна египетского периода с его советскими работами, то, без сомнения, можно сказать, что революция сгубила мастера, заставив его изменить самому себе.
Минас привнес в живопись то, что утерял Сарьян — богатую и яркую цветовую гамму фовиста, контрастный колорит и рисунок, уходящий в цвет. Я не берусь судить о нем профессионально. Это не дело любителя. Просто таково мое впечатление, impression.
Минас такой, какими были его глаза на фотографиях. Глаза армянина, принявшего свою трагическую судьбу. По-моему, у многих армян есть эта скорбь в глазах. Говорят, Мартирос Сарьян однажды философски заметил, что если мы, армяне, до сих пор живы, значит, судьбой нам предназначено сделать что-то необыкновенное.
Трагизм нашей судьбы заключается не только в том, что нас физически уничтожали, но и в том, что из-за этого нам никогда не удавалось подняться во весь рост, распрямиться. Мне кажется, у нашего народа были претенденты на Нобелевскую премию, такие как Леон Орбели, братья Алиханяны, Виктор Амбарцумян, Уильям Сароян и ряд других выдающихся людей, но по разным причинам им так и не была присуждена эта почетная награда. Почему нам не удается то, что мы часто заслуживаем?
Минас блестяще начал свой путь в искусстве, но был убит судьбой. Аршил Горки достиг мирового уровня и все равно очень рано ушел из жизни, тогда как его друг Виллем де Коонинг (Кунинг) прожил долгую жизнь и стал классиком XX века. А у Аршила Горки даже мастерская сгорела со многими работами. Рок преследует армян. Горели в огне работы Сарьяна, Аршила и Минаса. Что это, судьба?
Минас много работал, чтобы достичь полной выразительности, чтобы встать во весь рост. Особенно над рисунком. Есть такая идея у некоторых живописцев, что если убрать цвет и посмотреть снова на картину, то только тогда можно сказать, достойна ли она похвалы. Я не разделяю этой точки зрения. Думаю, что она восходит к Энгру, который пытался ограничить живопись классицизмом. Минас был великий мастер контрастного колорита, но ему хотелось еще рисунком обогатить свои работы. Судьба распорядилась иначе. Помню, что, даже когда у нас шла оживленная беседа, он продолжал напряженно работать над рисунком. Очень тщательно изучал Аршила Горки, и не напрасно. Взгляните на картину Минаса, условно названную мной “Художник в мастерской”, 1972 года, где видится справа от художника изображение быка на холсте. Работа мне кажется шедевром. Здесь он довел контрастность в колорите до совершенства, обогатив его контурами в духе посткубизма. У трех художников я видел столь блестящую работу с черным цветом: Фра Анжелико, Аршил Горки и Минас Аветисян. Когда я увидел эту работу, я понял, что в лице Минаса Аршил нашел достойного преемника. Аршил органически вписался в Минаса именно в этой работе.
Когда художник — блестящий колорист, то вполне может за этим последовать приглашение в театр. Хороший сценограф тоже редкое явление. Минаса, естественно, пригласили для оформления балета “Гаянэ” Арама Хачатуряна. Наверное, по конгениальности.
Помнится, что Минас позвал нас на спектакль, чтобы показать свои декорации и костюмы. Что сказать? Нет слов, так это было красиво, а еще музыка Хачатуряна.
Не знаю, как сейчас, но тогда мне показалось, что балет в Армении заметно хуже в сравнении с оперой, особенно на фоне музыки Хачатуряна и красочных декораций Минаса. Порой я пригибался к коленям, чтобы подавить смех, когда танцовщики заваливались на бок, или балерины не удерживались на пуантах, или кордебалет дрожал в арабеске наподобие кинетической групповой скульптуры. Смешно, но обидно. Я рассказал Минасу о своем впечатлении, когда мы провожали его домой. Он стал тихо, приглушенно хихикать в кулак, как только он мог это делать, не желая высказывать своего мнения. Он был весьма деликатен к коллегам по труду.
Странная все же была ситуация с балетом в Армении. Ведь выдающимся балетным композитором нового времени стал Арам Хачатурян.
Мы беседовали на эту тему как раз там, где вскоре случилось несчастье. После смерти Минаса я пришел на то место, где машина въехала на тротуар и смертельно ранила художника. Я не мог понять, как “Москвичу” удалось проскочить в узкий проход между ограждениями, да еще с шофером, потерявшим сознание. Я задал этот вопрос Паталову, министру МВД Армении, но он ответил, что милиция провела следственный эксперимент и подтвердила случайность происшедшего. Загадочная история по своей нелепости, по совпадению множества деталей, которые привели к трагическому исходу. Похоже на мистику.
Незадолго до этого происшествия мы были в гостях у Минаса. Я снова попросил его продать мне пару его работ. Он сказал, что основная масса работ находится на выставке за границей, чтобы я подождал. Я ответил, что не могу ждать, так как такой зуд, что становится плохо. Тогда он переглянулся с женой, и вскоре они принесли работу экстракласса из цикла “Подруги”.
— Она висела у нас в спальне, — сказал художник, — и я не собирался расставаться с ней. Но для тебя сделаю исключение.
Я купил две работы. Тогда он подарил мне рисунок, один из подготовительных к его знаменитому циклу “У порога”. Я был счастлив. Позже оказалось, что если бы он не уступил моим настойчивым просьбам, то было бы уже поздно.
Он пролежал в больнице почти неделю. В те времена реанимационная служба в Ереване была не на уровне. Это требует денег. Может, и врачи не были готовы к таким сложным травмам. Не знаю. Минас умер, спасти его не удалось. Незадолго до смерти он сказал, что вернется в Джаджур, если выживет, чтобы жить и работать у себя на родине. Судьбе было угодно другое.
У него было много подражателей, но ни одного продолжателя. Довольно деликатное дело создавать контрастный колорит, напоенный солнцем. Для этой цели Матисс и Сарьян ездили в Египет. Минас такое себе не мог позволить в советское время, да это и не нужно было. Солнца Армении вполне хватило, чтобы Минас Аветисян навеки вошел в историю своего народа.

МАРТИН ПЕТРОСЯН
В семидесятые годы Мартин Петросян был очень популярен. Одна наша знакомая как-то призналась:
— Я восхищаюсь Минасом, но когда смотрю на работы Мартина Петросяна, то у меня дух захватывает.
Многие из любителей живописи разделяли это мнение. Мартин открыл такую грань в живописи Армении, которая уходила своими корнями в трагическое прошлое армянского народа, а еще соприкасалась с миниатюрами Тороса Рослина. Искусство любит трагедию. Там оно достигает остроты и эмоциональной насыщенности. Не только греки понимали это, но и все истинные творцы литературы и искусства.
В пору моего маниакального увлечения живописью одна знакомая дама повела нас к Мартину. Прием был почти враждебный. Его все раздражало. А на вопрос о цене работ он ответил не задумываясь: “Каждая моя работа стоит 60 тысяч долларов”. Он не шутил. Он действительно так думал, хотя в его словах был и вызов всем покупателям. Я ему осторожно заметил, что таких денег не найдется у любителей живописи в рабоче-крестьянском государстве. Он стал подробно объяснять, что вот Минас, например, пишет “раз-два, и работа готова, а я кропотливо тружусь несколько месяцев над одной работой”. Я ушел от него расстроенный. Контакта не получилось. Художник явно был не в лучшей форме. Конфуций считал, что к старости люди обретают смирение. Может, и Мартин стал теперь помягче, но тогда он был ершистый, негативный и неприветливый. Словом, совершенно был не похож на многих армянских художников, доброжелательных и гостеприимных. Однако важен всегда талант. А Мартин был чертовски талантлив.
Колорит он давал нехотя и как бы для фона, как бы за сценой. Ему удавалось придать своей кропотливой работе глубокую духовность, страдальческие черты. Центральное место у него занимала линия, выписывание мелких деталей, условные элементы выступали как части ребуса. Мне кажется, что современный его интерес к японской графике не случаен. Он нашел в их гравюрах нечто сродни своему творчеству. Разве только больше деталей и желания заполнить все пространство картины орнаментированными элементами реальности: листки, веточки и прочие детали, столь необходимые для стиля этого мастера. В современных работах Мартина господствует условный портрет женщины, взятый из иконографии. Красиво, но однообразно, как и вся иконография.
У меня тогда было три картины Мартина, о которых один уважаемый художник сказал, что таких работ даже у автора нет. Действительно, если посмотреть сейчас на интернете, что пишет Мартин, то, несомненно, можно сказать, что он и сейчас интересный автор. Но слова “захватывает дух” уже к нему не приклеиваются. Не исключаю того, что у меня к Мартину Петросяну слишком строгие требования. Новое собрание его работ разделено на группы, среди которых есть и “японский цикл”. Словно художник взял Утамаро и добавил элементы из своего вдохновенного прошлого. Я не поклонник такого рода картин, так как люблю национальные корни, тепло и вдохновение. Почему я позволяю себе рассуждать не в восторженных тонах о живом выдающемся художнике? Наверное, сожалею о переменах, которые происходят с художниками с течением времени. Мартин был узнаваем за версту, а теперь его иногда можно спутать, скажем, с Гарзу. Мне кажутся такие работы поисковыми. Слово за специалистами.
Великий японец Хокусай говорил, что только к восьмидесяти годам он понял, как писать хорошо. Я что-то не припомню, чтобы с годами люди стали делать лучше свои работы в любой области культуры. Нечто прагматическое, запланированное появляется в их трудах, наступает разработка метода, открытого в молодости. Пропадает эмоциональное напряжение. И Мартин Петросян не исключение из правила. Невозможно делать открытия всю жизнь. Поэтому без особого доверия отношусь к высказыванию Хокусая. Не встречал исключений из правила. Кстати, эти мои размышления относятся ко всем художникам семидесятых, которые и сейчас успешно творят.
А теперь главное. Мартин Петросян — выдающийся армянский художник. Разные люди бывали у меня. Но если они чувствовали суть живописи, ее национальные корни и эстетическую ценность, то никогда не оставались равнодушными к его работам. А между тем не припомню, чтобы был издан тщательно и профессионально подготовленный альбом картин этого мастера. Не верю, что мы, его современники, ошибались в своих оценках. Поэтому считаю, что он либо недооценен, либо у меня не имеется под рукой соответствующей информации за последние двадцать пять лет его жизни.
АКОП АКОПЯН
О нем я не могу не написать, хотя был знаком с ним не так близко, как с остальными художниками. Чтобы понять, что олицетворял Акоп в армянской живописи в те годы, начну издалека.
В Бюракане прошла конференция по внеземным цивилизациям, на которой присутствовал и Фримен Дайсон, выдающийся физик-теоретик, работавший в Принстонском институте перспективных исследований. И вот от него мир узнал, как армяне получили землю, на которой и живут веками:
“Господь распределял земли между разными народами, а в это время представители армянского и грузинского народов увлеченно играли в нарды и прозевали это важное событие. Узнав о случившемся, они бросились к Господу с мольбой пересмотреть заново Его решение. Господь виновато развел руками. Они так долго и настойчиво просили его, что Он по своей великой милости улыбнулся грустно и оповестил их:
— Оставил я для себя на Земле уголок, подобный раю. Но ваша мольба тронула мое сердце. — Господь тяжело вздохнул. — Кто из вас выиграет в нарды, тому и достанется этот райский уголок.
Грузин выиграл. Тогда армянин стал жаловаться, что не к лицу Господу такая несправедливость — оставить только армянский народ без участка земли. Господь снова вздохнул и виноватым голосом произнес:
— Есть на Земле клочок каменистой почвы, где летом бывает иссушающая жара, а зимой лютый мороз, где надо трудиться денно и нощно, чтобы выжить. Ни одно живое существо не захотело жить в тех местах. Если хочешь, возьми. Все-таки, хорошее или плохое, а будет у вас отечество”.
Вот так мы и стали жить, работая в поте лица, чтобы выжить. А еще Господь не сказал, что через эту землю непрерывно будут идти орды завоевателей, которые будут отнимать у армян их хлеб и даже жизнь.
Я не уверен, что Акоп знал эту притчу, живя в Египте, где начинал свой творческий путь и где пустыня вдохновила его и помогла найти и тему, и палитру, которая оказалась сродни нашей земле и нашей судьбе. Но оставим историю. Я знал много поклонников Акопа Акопяна. Неопытному глазу видится в картине то, что видится, а именно, пейзаж: пустыня, зной, чахлые деревья и полное отсутствие воды. Огромный талант живописца подает вам этот скудный мир в виде картины, от которой не оторвать глаз. Но это лишь часть задуманного. У Акопа это еще и средство донести до зрителя ту обиду, которая сидит в каждом из нас. Не будь Акопа Акопяна, неизвестно, удалось бы кому-нибудь из художников найти путь к этой пустыне в нашей душе, которую оставили варвары и убийцы после себя.
Мы с женой были как-то у Акопа, и я попытался рассуждать на эту тему, но после первых же слов пришлось надолго замолчать. Художники неделями сидят в одиночестве у мольберта, поэтому они начинают пространно рассуждать на разные темы. Вот что они делают неумело — так это философствуют. Простительное заблуждение. Вся их мысль находится на кончике кисти, на мазке, который надо нанести на холст — вот где они неповторимы.
Однако на этот раз Акоп не философствовал, а скорее жаловался на свою физическую слабость, которую сам себе и выдумал.
— У меня огромное желание писать и писать холсты, но физически мне это трудно. Я не выдерживаю долгой и напряженной работы. Художник так не может жить. Вот возьмите Пикассо. Ему было уже за девяносто, а он написал около ста работ. Подумайте только, какая энергия.
По-моему, у него просто было плохое настроение, а еще доля кокетства. С тех пор прошло свыше тридцати лет, и, к счастью, Акоп продолжает плодотворно работать. И дай бог ему много лет жизни. У него свой путь в искусстве, и за это мы ему благодарны.
В связи с Акопом я не могу не упомянуть один из сайтов интернета, где даются живописные холсты армянских художников. Удивительно плохо и непрофессионально сделано. Работы Акопа Акопяна представлены только группой сюрреалистических фигуративных композиций, где художник демонстрирует свое удивительное мастерство. И ни одного из его замечательных пейзажей. Поначалу я подумал, что это случайный прокол. Я тут же на сайте посмотрел работы Сарьяна и был удивлен и обижен до глубины души, что наш маэстро представлен там только как автор букетов в вазах. Вот тут уже напрашивалось хорошее многоэтажное русское упоминание мамы. Вы поймете, почему хочется выругаться, когда познакомитесь ниже с моим визитом в реставрационную мастерскую.
Московские искусствоведы повезли меня в какой-то монастырь, где находилась реставрационная, и нам довелось увидеть работы выдающегося конструктивиста Татлина в период, когда он старался не высовываться и писал только цветы в вазах на подоконнике и играл на мандолине. Работы были выполнены мастером, тонко чувствующим натуру, в точности как у Сарьяна. В тридцатые годы было очень опасно отклоняться от пошлой идеологии соцреализма. Мне было безумно жалко Татлина, которого весь мир знал как одного из выдающихся конструктивистов, но даже не догадывался о том, что конструктивист вынужденно пишет букеты в вазах на подоконнике. Сталкиваясь каждый раз со страшной сутью советского режима, я ощущал безнадежность. Тогда же мне вспомнились красивейшие цветы в вазах у Мартироса Сарьяна. Невозможно было заниматься искусством. За каждым твоим шагом следили так называемые “искусствоведы в штатском”. Один донос — и конец.
И вот авторы и организаторы этого сайта дали только того притихшего Сарьяна, который боялся писать то, что умел. Скрывал свое дарование, как и Татлин, чтобы выжить. Воистину на интернете есть многое, что сделано крайне плохо и совершенно некомпетентно.
Акоп хорош, что бы он ни писал. И все же мы любим его не за это, а за талантливое отображение нашего духовного пути. Да, завоеватели оставляли пустыни в цветущих городах и селениях Армении, но наш талант и нашу веру в красоту жизни им не удалось испоганить. Этой мыслью и сильна кисть Акопа Акопяна. Мы даже в пустыне умеем выжить и увидеть красоту.

На снимках: ; варпет Сарьян; автор — Сергей Мартиросов
Сергей МАРТИРОСОВ