1988 год, 7 декабря, 11 часов 41 минута плюс 20 секунд

Архив 201608/12/2016

Армянский мир отметил 7 декабря — одну из самых трагических дат национальной истории – день Спитакского землетрясения. Всего несколько секунд содрогалась земля, но их оказалось достаточно, чтобы принести неисчислимые страдания сотням тысяч людей. 25 тысяч жертв, десятки разрушенных городов и сел, десятки тысяч обездоленных, потерявших все соотечественников… А также бесчисленные руки помощи, протянутые со всех сторон земли. Годы идут, но они пока не могут полностью утешить боль – слишком многое мы потеряли, слишком жесток и немилосерден был удар стихии…

 

Предлагаем отрывки из книги «Спитак — наша общая боль» Зория Балаяна и книги «Армянская трагедия. Дневник врача” Михаила Кириллова.

 

”В трагедии мы виноваты больше,

чем слепая сила природы»

 

Отрывки из книги

Зория БАЛАЯНА

Десять лет прошло с тех двадцати зловещих секунд 7 декабря 1988 года, которые чуть ли не мгновенно изменили до предела и без того измененный уже после Сумгаита мeнталитет нашего народа.

Начиная с первого дня Спитакского землетрясения, четыре месяца кряду я ездил в Ширак и Лори как на работу. Для меня это и впрямь была всамделишная работа. Писал, врачевал, помогал спасателям извлекать из-под завалов живых и мертвых, возил бесконечное множество гостей в районы, которые вскоре в официальных документах получили название «зона бедствия». Издал десятки очерков и статей, а также книгу на армянском, русском, английском языках.

И тогда, и впоследствии, каждый раз посещая зону бедствия, я как-то рефлекторно ловил себя на терзающей душу жгучей мысли, что в общенародной трагедии мы, современники, виноваты куда больше, чем так называемая слепая сила природы. Просматривая личные архивы, я обнаружил страницы из бесчисленных блокнотов, путевые заметки, дневники, случайные записи, в которых, что называется, красной нитью проходит, я бы сказал, публицистическая тема, раскрывающая суть и смысл нашей не только общей беды, но прежде всего общей вины. Я глубоко убежден, что чуть ли не в девяноста процентах случаев наши соотечественники, особенно дошколята и школьники, нашли страшную смерть в завалах жилых домов и общественных зданий, построенных буквально на глазах нашего поколения.

Предлагая вниманию читателя писательские заметки, хотелось бы не столько напомнить о поистине беспрецедентных документальных эпизодах и сюжетах, которые, кроме как в жизни, нигде не высмотришь, не придумаешь, но и попытаться подвергнуть критическому анализу нашу общую вину перед живыми и мертвыми, перед самой историей. Ибо еще в недавнем прошлом, «строя и возрождая новую жизнь», мы преступно забывали о действующем юридическом и нравственном законе, об обязательном извлечении уроков из трагической истории бесчисленных разрушительных «армянских землетрясений». Однако самое, на мой взгляд, страшное — это то, что и сегодня мы продолжаем с каким-то патологическим размахом строить, особенно в Ереване, не извлекая при этом спасительных уроков из Спитака, раны которого еще не успели зажить.

 

***

В центре Спитака был построен стадион «Базум». Рядом проходит Базумский хребет. Накануне трагедии, шестого декабря, мальчишки играли здесь в футбол. Уже через час после землетрясения на поле «Базума» приземлился первый вертолет. А через три часа здесь появились первые медицинские палатки. На краю футбольного поля стали складывать трупы. В два часа дня, то есть через два часа девятнадцать минут, на стадионе появились грузины — самые близкие соседи зоны бедствия. Их здесь так и называли — грузины. Будь то представители гражданской обороны, врачи, юноши-спасатели, телевизионщики, водители. Все — просто грузины. Забегая вперед, скажу: такая же картина была во всех других районах и населенных пунктах. С той лишь разницей, что в Степанаване они появились чуть раньше, чем в Спитаке, а в Ленинакане — чуть позже. Привыкшие к нескончаемым природным катаклизмам, грузины первым делом и в первую очередь подключили медицинскую службу. Но и они не предполагали, что уже через день встанет проблема с гробами. Кстати, мало чем отличаются быт и уклад грузин и армян, но именно в сроках похорон имеются различия. Армяне хоронят обычно на второй-третий день. Грузины — на пятый, а то и шестой.

 

***

В развалинах одного из домов я увидел высокого парня с густой шевелюрой с пилой и топором в руках. Он отпиливал торчащие из-под завалов доски, покрытые известкой. Пилил и откладывал доски в сторону. Минуты две я невольно следил за его работой. Не мог понять, что он делает. Хотел было подойти к нему, но меня позвали. Мы направились опять в сторону стадиона, куда должен был прилететь очередной вертолет с хлебом. Как нам сказали, часть хлеба следовало оставить в Спитаке, часть — переправить в одно из сел. Я и собирался вместе с коллегами-писателями вылететь в то село.

На стадионе я заметил, что увеличилось число сложенных на обочине трупов. Слышен был громкий плач, он доносился с невысокой горки, у подножия которой находился «Базум». На склоне горки расположилось городское кладбище. Возле ровно сложенных в ряд мертвых тел не было родных и близких. Нетрудно догадаться, что те, кто должен был опознавать, сами погибли. Лишь у крохотного детского тела сидел молодой человек с небритым лицом. Он смотрел на почерневшее лицо ребенка и курил. Я подошел к нему. Сел рядом. Прижал к себе. Он принял сочувствие. Но продолжал молчать. Ко мне наклонился мужчина и сказал, что человек этот похоронил уже двоих детей. И добавил: «Нужен гробик». Холодом отдало от этого слова — «гробик». Я хотел было что-то сказать этому человеку, как увидел идущего прямо на нас по футбольному полю того самого высокого парня с густой шевелюрой. Он тащил небольшой гроб. Под мышкой держал крышку от гроба, ухитряясь не выпускать из рук топор и пилу. Остановился возле нас. Положил гроб на землю. Топор и пилу пристроил у валявшегося здесь же камня. Наклонился к беспрерывно курящему молодому отцу и тихо сказал: «Вставай, брат! Надо!» Говорил по-русски. Акцент выдал в нем грузина.

 

***

Валентин Распутин прислал мне телеграмму на следующий день после землетрясения. Спустя несколько дней я получил от знаменитого русского писателя тысячу рублей с припиской: «Передай эти деньги туда, куда ты считаешь наиболее нужным». К тому времени на счет 700412 со всех концов мира уже поступали миллионы рублей. И все эти рубли мне казались какими-то абстрактными. А тут живые деньги. Надо было только решить, куда их отдать конкретно. Подумал, что нужно найти ребенка, который находится в больнице и у которого погиб кормилец. Помощь должна быть конкретной. Я еще не нашел ребенка, но уже знал, что Распутин, с которым мы являемся сопредседателями международной экологической организации «Байкальское движение», подал прекрасную идею. Всем детям, лишенным кормильца, помочь от имени писателей. Всем детям без исключения. Понимал, что государство и Детский фонд многое делают в этом отношении, но все же хотелось самим оказать осязаемое конкретное содействие детям. В один из очередных визитов в детскую клинику я познакомился с одиннадцатилетней Гоар Карапетян. Ампутирована нога. Выше колена. Рядом с ней находилась мать, Оля Карапетян. Девочка дней десять почти ничего не ела. Худенькая. Большие красивые глаза. В них густая печаль. Мать потом расскажет, что девочка долго не давала отмыть кровь на руке. Плакала, даже кричала. Говорила, что это папина кровь, что она не даст ее смыть. Что это память об отце.

Оля была на работе, когда в Ленинакане остановились городские часы. Одиннадцать сорок одна. Она знала, что в это время ее муж Артем (домашние называли его Аликом) находился дома. Он заехал, чтобы накормить дочь и отвести ее в школу. Гоар училась во вторую смену. Оля выскочила из полуразрушенного здания и побежала домой. Вначале ничего не могла понять. Не было на месте девятиэтажного дома. Бросилась к завалам, не помня себя. Кричала: «Гоарик! Алик!» Весь город был в пыли, дыму, криках. Спасателям удалось, поднимая слой за слоем, добраться до кричащей девочки. Вначале от шока она потеряла сознание. Потом пришла в себя. Кричала:

«Я дочь Алика Карапетяна! Помогите мне. Мне больно». Отец погиб. Он могучим своим телом накрыл девочку. Успели они добежать с седьмого этажа только до шестого. Здесь и произошло самое страшное. Весь дом словно провалился. Гоарик помнит лишь, что отец обнимал ее. Пришла в себя в темноте от сильной боли. Нога была разможжена.

О деньгах при дочери не было разговора. С Олей поговорили в кабинете главного врача. Ей было неловко. Я сказал, что никто из детей не будет обойден вниманием. Добавил, что принять протянутую в час беды руку спокойно может тот, кто сам протянет руку другому в час беды. Она взяла у меня адрес русского писателя.

 

***

Пятьдесят восемь сел погибло полностью. Большая часть домов — это бывшие дома, накрытые искореженными крышами. Чуть ли не все дома ниже человеческого роста. Лишь Степанаван оставляет какое-то странное впечатление. Подлетаешь к райцентру, и вроде душа радуется: стоит себе город и стоит. Правда, явно видно, как с десяток домов полностью разрушены. Они хорошо видны сверху. Это, конечно же, новые девятиэтажки, поставленные как бруски на попа в некогда уютном курортном городе. Но когда поездили на машине и прошлись пешком по двадцатитысячному городу, в котором, как утверждают, насчитывается около четырех тысяч домов, то убедились, что ни один из четырех тысяч домов не уцелел. Ни один. Зияющие трещины на стенах. Нет стен вообще. Рухнул на землю балкон, оторвав часть стены. Упал фасад. В первый раз я посетил Степанаван после землетрясения вместе с другом, народным артистом СССР Сосом Саркисяном. Он родом из Степанавана. Там у него отцовский дом. И мы повернули к отцовскому дому Coca Саркисяна. Улица Шаумяна, дом 86. Улица сохранилась. Дома номер 86 — нет. На его месте груда камней, накрытая белой крышей. Сос перелез через невысокий штакетник в свой двор. Подошел к руинам дома. Взялся за край крыши. Прислонился к камню и заплакал. Мы отошли. Пусть поплачет. Так надо. Никто из родных, к счастью, не пострадал. Но дом — это тоже живое существо. А родной дом — родное существо.

 

***

…Самолет приземляется за самолетом. В считанные секунды подается трап. Открываются дверцы. Один за другим выходят рослые мужчины в ярких униформах. Они готовы тотчас же ринуться в бой. Лица у всех серьезные. Ереванцы встречают их, тщетно пытаясь скрыть слезы. Встречают парней из Италии и Австрии, Норвегии и Швейцарии, Франции и Мексики, США и Канады. С чувством благодарности смотрят на породистых разношерстных красивых собак. Много их, собак.

Я видел чудо. Видел в Ленинакане и в Спитаке. Настоящее чудо — собаки. У меня было такое ощущение, что передо мной мыслящие существа. Они не только слушали команды своих хозяев, но и в процессе поиска, ловко передвигаясь по руинам, казалось, сами принимали решения, сами давали команды своим хозяевам. То там, то тут слышались восторженные возгласы: «Нашел живого человека». Собаки находили не только живых. С их помощью извлекали тысячи и тысячи трупов. Поистине то, что преподносит нам жизнь, не придумает даже сверхгениальный литератор. Кто из нас мог подумать, что человек может радоваться, когда находят мертвое тело родного человека. Нет, он не улыбается, он не забывается. Он успокаивается. Облегченно вздыхает. Я видел двадцатилетнего парня, который шесть суток сидел у завалов, пока не извлекли оттуда тело его матери. Он не мог бы простить себе, если бы не похоронил ее, если бы допустил, чтобы в ход пустили бульдозер.

Ежедневно показывали по телевидению, как собаки помогают живым и мертвым. О них говорили: «Спасают живых и мертвых». Но чудо длилось всего два-три дня. Слишком быстро собаки теряли обоняние из-за массы посторонних запахов, среди которых были и химические.

С утра до вечера работавшие в зоне бедствия врачи и летчики, воины и журналисты не считали спасенных. Просто радовались. Ощущали то, о чем философы спорят веками, — само счастье. Да, извлечь из каменного гроба живого ребенка, видеть его живые глаза, это значит видеть и осязать само счастье. Тут каждый отдельный случай достоин повести. Ибо речь идет не только о спасенной человеческой жизни, о спасенной просеке в людском поле, но и о подвиге как спасателей, так и спасенных. И еще: нужно накопить опыт, нужно описать все отдельные случаи. В стране, где есть Ашхабад и Камчатка, Ташкент и Спитак, Чернобыль и Арзамас, должна быть организована мощная специальная служба, если не целое ведомство, по оказанию помощи людям, попавшим в экстремальные условия, в чрезвычайные ситуации. Кстати, службу эту, или ведомство, а, может, и министерство, так и можно назвать — чрезвычайной ситуации. По свидетельству специалистов, в зоне бедствия Армении можно было спасти в два-три раза больше людей, если бы профессиональные спасатели с обученными собаками появились на два дня раньше. Среди собак, прибывших в Спитак и Ленинакан, не было наших, советских. Ни одной. Они пересекали океан и континенты. Их было мало. Их должно быть много, очень много. Они больше двух-трех дней не могут работать. А замены собакам не было.

Вскоре все специалисты со своими собаками вернулись в Ереван. Словно мало было морозов в самой зоне бедствия, а тут еще вдобавок аэропорт «Звартноц» окутал густой туман. Сотни самолетов направлялись в Ереван, который был закрыт. Самолеты приземлялись в Тбилиси, в Анкаре, в Москве. Не смогли вылететь и те самолеты, которые должны были отвезти гостей, среди них спасателей с собаками. Два дня хозяева вынуждены были выгуливать своих четвероногих помощников по Еревану. Их окружали ереванцы. Целовали не только спасателей, но и собак. Всегда осторожные матери на сей раз смело подпускали маленьких детей к огромным животным, будучи уверенными, что добрые «друзья человека» — добрые на самом деле.

 

***

Буквально с первых минут вывозили раненых из разрушенных городов и сел. Вывозили в Ереван, в Тбилиси, а со следующего дня — и в Москву. И зачастую родные и близкие, не имея никаких данных о своих родных и близких, бросались в поиски. Людей вывозили тысячами, и в этой сутолоке и суете было не до регистраций. Привезли раненого в шоковом состоянии. Ампутировали конечность. Лежит без сознания. Таких тысячи. Уже в первый день Министерство здравоохранения подготовило около десяти тысяч коек. И вскоре все десять тысяч были заняты ранеными — взрослыми и детьми. И в такой «слепой» ситуации блестяще проявил себя комсомол. Вот когда он действительно оправдал свое назначение. ЦК комсомола республики создал штаб, при котором начали действовать различные службы для тех, кто был эвакуирован из зоны бедствия, и тех, кто разыскивает родственников. Были привлечены к работе в штабе программисты, были использованы возможности средств массовой информации. В течение только первой недели разыскали и передали родителям около пятисот детей. Вскоре была создана одна общая служба «Поиск» со своим печатным органом «Надежда». Возглавила службу первый секретарь ЦК комсомола волевая и мужественная Грануш Акопян. На десятые сутки уже был составлен список из тридцати пяти человек. ЦК комсомола стал своего рода справочным бюро, которое давало необходимую информацию о детях, вывезенных за пределы республики. Дело в том, что поначалу, особенно в Ереване, зародилась тревога за детей, которых большими группами вывозили из Армении. Отсутствие четкой и оперативной информации порождало разного рода слухи и кривотолки.

 

***

… Я опубликовал серию статей о проблеме отходничества. Ежегодно до тридцати тысяч строителей уезжали за пределы республики на заработки. Тридцать тысяч — это огромная цифра. Не будем говорить о том, что речь идет о мастерах на все руки, о строителях-многоборцах, о крепких парнях. Скажем лишь, что во всем сельском строительстве республики работают десять тысяч человек. В три раза меньше. И среди них мало профессионалов-строителей. Отходники ежегодно присылали только на аккредитив в общей сложности до ста двадцати миллионов рублей, что превышает годовой фонд зарплаты двух строительных министерств. Поздней осенью возвращались шабашники домой. Рассказывали о том, как они там, далеко от дома, строили добротные школы, добротные детские сады, добротные коровники, за что получали не только большие деньги, но и почетные грамоты за добросовестный и качественный труд. Подтрунивали над местными строителями, которые в родном селе строили халтурно. Вместо арматуры вставляли в бетон проволоку, вместо цемента — песок, вместо сварки использовали слюну. Подтрунивали, ничуть не задумываясь, что это их дети ходят в школы, построенные горе-строителями.

Большинство детей погибли именно в школах. Только в селах было полностью разрушено около пятидесяти школ. Такое было, кроме всего прочего, невезение, удар пришелся в самый разгар занятий. Я видел села, где сохранились дома, построенные возле школы, от которой ничего не осталось. Почти в каждой из них погибли учителя, спасая детей.

Село Лернапат. Небольшое высокогорное село в Гугаркском районе. Сегодня нет Лернапата. В сельской школе в то самое страшное мгновение находились двести учеников. Очевидцы потом расскажут, что школа не сразу разрушилась. Она разрушалась в течение долгих десятков секунд. И этих секунд хватило для того, чтобы трое учителей спасли сто семьдесят двух учеников. Спасая своих питомцев, погибли наставники. И с ними двадцать восемь детей. Большинство — это старшеклассники, которые помогали учителям спасать самых маленьких. Разумеется, тот, кто строил, не задумывался над тем, что погибнут его дети. Он давно уже свыкся с мыслью, что все в стране строят халтурно и всем это сходит с рук. А раз так, то ничего страшного и нет в самой халтуре. Общественное здание — не собственный дом. Можно и не сварить концы арматур там, где это полагается.

Погибли дети в Джаджуре и Налбанде, Луйсахпюре и Джрашене. В сотнях городов и сел. Погибли дошколята и школьники, учащиеся ПТУ и студенты. Погибли учителя вместе со своими учениками, врачи вместе со своими больными. У них у всех были имена, которые должны быть высечены в камне. Все.

 

***

На третий день после землетрясения была учреждена Государственная межведомственная комиссия по градостроительству. В самый канун Нового года были опубликованы «Результаты», полученные комиссией. В документе, в частности, говорилось: «В соответствии с заключением о строительстве в районах и городах Армянской ССР, подвергшихся землетрясению, для Ленинакана, Кировакана и Спитака установлена расчетная сейсмичность 9 баллов».

Я бросился к специалистам. Спрашиваю, как же можно «установить» сейсмичность девять баллов, если в Налбанде было одиннадцать баллов, в Спитаке — десять с гаком? Отвечают: ничего не поделаешь. Там, где сама природа «устанавливает» выше девяти баллов, просто строить ничего нельзя. По крайней мере нельзя строить жилье.

Нельзя строить жилье. Как страшно звучит. Вообще, оказывается, по логике вещей, на этой земле нельзя строить ничего. А как быть? Три с половиной миллиона — таково население республики. Двадцать девять тысяч квадратных километров — площадь самая маленькая из всех союзных республик. Средняя высота более тысячи восемьсот метров над уровнем моря. Плодородных земель — всего десять процентов: пять из них сотворено Богом, еще пять — освоено человеком. Плотность населения сто восемнадцать человек на каждый квадратный километр. По СССР — двенадцать. В Араратской долине — около пятисот. Регион безводный, безлесный. И в этой крохотной зоне есть теперь своя зона бедствия. Площадь ее около десяти тысяч квадратных километров. Это пространство, на котором были разрушения и жертвы. Сюда не входит Ереван, где сила толчка в ту роковую секунду составила шесть с половиной баллов и где около тысячи домов вмиг стали аварийными. Сюда не входят Араратская долина, Севанский бассейн, Акстевское ущелье, долина Дебета и Зангезур. Хотя всюду трясло, всюду были повреждения, трещины. Занимаясь сегодня «зоной бедствия», в центре которой находится Спитак, а еще точнее Налбанд, мы не можем забывать, что география «зоны» куда более обширна. В монографии «Ани — столица средневекой Армении» приводятся даты разрушительных землетрясений в Араратской долине и окрестных районах: 341, 861, 1045, 1131, 1679, 1681, 1819, 1840, 1926. В 1819 году землетрясение называлось Анийским, в 862 и 893 годах — Двинским, в 1679 году — Ереванским. В разное время в Зангезуре и Арцахе подземная стихия опустошала целые поселения. Были разрушены уникальные храмы Гарни, Татев и Воротаванк. Так что зона бедствия — вся Армения. И все равно надо строить. Выжить, чтобы жить. Другого не дано. Рассказывают, как Сталин пригласил в Кремль Католикоса Всех Армян Геворга Чорекчяна и предложил переехать всем армянам в Алтайский край, мол, чего мучиться и страдать на камнях и вулканах. Его святейшество поблагодарил «отца народов» и добавил: «Можно, конечно, переехать, но как с собой взять Арарат?»

 

 

“Это нужно пропустить через себя, только тогда поймешь…”

Отрывки из книги

Михаила КИРИЛЛОВА

 

…23.12.1988 г. Получено указание из Москвы выехать в Ереван для работы с пострадавшими при землетрясении. Вылететь немедленно не удалось: все борта заняты. Снял бронь на 27-е.

27.12. Раннее утро. Саратовский аэропорт. Полно армян. Можно подумать, что Армения начинается уже в Саратове… Раньше никогда не обращал внимания: грузин, азербайджанец, армянин… А ведь, действительно, национальные особенности лиц, поведения, речи так отчетливы, что не видеть этого — “интернациональная” слепота. Диаспора сжалась как пружина. Это нужно пропустить через себя, только тогда поймешь. А у русских это чувство (явление национального сжатия) возможно? Было ли это? Разве что Москва в 41-м. Стая черных птиц с гортанными криками низко пронеслась над аэровокзалом. Может быть, армянская птичья колония снялась? В эти дни армянская тема неизбежна. Она струится. …Ереванский аэропорт “Звартноц”, тот самый. Весь в снегу. У ступенек трапа меня неожиданно встречают. Капитан Пучиньян ожидал передачи из Саратова, но оказии не получилось, зато мне повезло — я в Ереване впервые. Аэропорт забит самолетами, нашими и иностранных компаний. Запомнился иракский Ил-76 зеленого цвета. Стены в здании аэровокзала заклеены объявлениями о порядке приема беженцев, фотографиями пропавших без вести. Народу — масса. Беспрестанное движение. Небритые мужчины, нервные женщины на узлах и чемоданах, орущие дети. Ноев ковчег. Призванные из запаса рязанские мужики в мятых нескладных шинелях и кирзовых сапогах. Едем на автобусе, потом на троллейбусе. Город в глубоком снегу. Рыхло, влажно, снежно, красиво. На тротуарах, у остановок — мужчины в длинных черных пальто типа демисезонных с небольшим воротничком. Белое кашне. Черные шляпы. Стиль ретро. Что-то от парижских бульваров 20-х гг. Неожиданно замечаешь, что все здесь спокойно, ровно… на 20-й день после смерти. Молодежь форсит и веселится, школьники лупят друг друга снежками, подростки гогочут, старички степенно прогуливаются… В магазине сосиски, сардельки, масло. Однако картина неполная. Театральная площадь. Серая громада театра. На всех входах и выходах — БМП, солдаты в касках по внешнему периметру, в театре — казарма. Все это режет глаз. Прибыли в госпиталь — большое каменное здание из розового туфа. Представился начальнику штаба группы усиления — доктору Г.А.Костюку, которого знал еще по Афганистану, и начальнику госпиталя — Геннадию Ивановичу Смышляеву. Коротко разобрался в положении дел. Моя роль — замещать главного терапевта на данном отрезке работы. Разместили на жилье в люксе — в отдельной палате Ереванского института курортологии и физиотерапии, расположенного на узенькой улице им. братьев Орбели, неподалеку от госпиталя. Номер с лоджией. С высоты четвертого этажа хорошо видна панорама Еревана. Внизу — глубокий овраг, на дне которого в снежных берегах бьется Раздан. На противоположном берегу на вершине холма возвышается острый шпиль — памятная стела в честь миллионов армян, вырезанных в 1915 г. в Восточной Турции. В номере холодно, но если плотно прикрыть балконную дверь, то становится как будто ничего. Есть стол, удобный для работы, телевизор. Поселившие меня женщины-армянки были очень внимательны, с уважением вспомнили, что здесь до меня жил главный хирург госпиталя им.Бурденко В.Г.Брюсов. Институт за месяц до землетрясения был поставлен на капитальный ремонт. Больных выписали, но персонал регулярно ходил на работу. Начиная с 8.12 здание отдали под общежитие для врачей и сестер, прибывших из Ленинграда и Москвы. И к моему приезду здесь жили еще более двух десятков человек. Крыша над головой есть — можно включаться в работу. Вернулся в госпиталь. С подполковником медицинской службы В.М.Емельяненко обошли все этажи. И в реанимационном, и в хирургическом, и в терапевтическом, и в неврологическом отделениях — повсюду раненые. В большинстве случаев поступившие с 7 по 11.12, реже переведенные позже из других больниц Еревана и республики. Были и те, что пострадали уже в ходе спасательно-восстановительных работ, — шоферы, летчики. В палатах тесно, грязно, прохладно. Небритые мужики-армяне, грузные армянки. Похудевшие, бледные, но поправляющиеся. Тяжелые, те, что не умерли, — в реанимации. Часть больных выписана, часть отправлена в Москву, Ленинград, Омск… Сегодня отправили 11 человек, назавтра подготовлено столько же. Отправляют “Спасателем”. Полагают, что к 5.10.01. госпиталь в основном освободится. Но работы еще много… И у меня появляются первые больные. Армянин, которого откопали в Ленинакане с переломами ног, поправляется и несколько эйфорично, со слезами на глазах громко благодарит русский народ и русских врачей. На койке сидит полная женщина, расчесывает полуседые волосы. Ее история такова: она кассир в магазине, сидела у своей конторки на 1-м этаже. В один миг рухнуло 9-этажное здание, ее завалило. Лежала в завале, отделавшись ушибами, пока на 9-й день не откопали… Частенько плачет. Рядом лежит другая. Ее с грудным ребенком завалило в доме. На 5-й день, лежа на ней, ребенок умер, все плакал. А ее с позиционным синдромом на 9-й день отрыли. Быстро темнеет: декабрь. В штабе группы сидит народ, звонят телефоны, составляются и передаются сводки, обсуждаются новости, сменяются дежурные. Прибыл С.Б.Коробов — из лечебного отдела ЦВМУ (Центральное военно-медицинское управление Министерства обороны СССР. — Ред.). Теперь он возглавит деятельность остающейся части группы усиления, работающей как в госпитале, так и в других стационарах Еревана, а также в зоне. Ужинаем в пищеблоке госпиталя. Холодище: сидим в шинелях, все холодное, кроме чая. Вечером, несмотря на предостережения, пошел на почту. Никогда за всю свою жизнь, если не считать Афганистана, не ходил по вечернему городу как в разведку, вглядываясь и оглядываясь. И всего-то — телеграмму послать… Заглянув в штаб, побрел к себе в номер, куда еще утром забросил вещи. Залез под одеяло в спортивном костюме. День позади. Ясно: предстоит поработать с ранеными, особенно с теми, кто перенес синдром длительного раздавливания (СДР), взять под наблюдение реанимационную, посетить больницу Эребуни — госпиталь для септической травмы, съездить в медицинские учреждения Ленинакана и Спитака, заняться архивом — историями болезни тех пострадавших, которых в госпитале уже нет. Над моей головой в номере — портрет Иоганна Фридриха Шиллера. Это обязывает…