“Первый шаг в профессию я сделал в 14 лет”

Архив 200901/09/2009

Айро Михайловичу Галстяну 70 лет. На мой вопрос, много это или мало, он ответил, что вступает во вторую половину своей жизни и надеется прожить ее так же активно и плодотворно, как и первую. Чехов терпеть не мог юбилеи и, говорят, едва высидел на праздновании собственного 40-летия.

Айро Михайлович, чей юбилей посолиднее чеховского, к празднованию круглой даты относится вполне благожелательно, прежде всего как к поводу разом встретиться со всеми, кто ему близок, дорог, кого он искренне уважает. Приехала специально на юбилей младшая дочь Марина, теплые слова поздравления идут со всех уголков мира, а это так приятно, что коллеги помнят, чтут…
А сколько друзей в самой Армении, с кем встретиться, перекинуться словом работа просто не оставляет времени. Так что юбилей подгадал в самый раз…

— Айро Михайлович, сколько вам лет — уже “не скроешь”, а вот сколько лет вы в профессии?
— Как вам сказать, официально — 48, а по большому счету — 56.
— ?!
— Я закончил школу в 14 лет и в тот же год поступил в Государственный мединститут. Правда, рвался в политехнический, но по молодости лет заявление мое не приняли. Потребовалось специальное разрешение союзного министра образования Елютина, чтобы меня допустили к экзаменам. Но они к этому времени уже везде закончились, судьбоносно открытыми для меня остались лишь двери мединститута. Туда я пошел и поступил. Считаю, это был мой первый шаг в профессию.
— Не жалеете, что ответ министра пришел поздно — были бы вы сейчас инженером, мостостроителем, не имели бы каждодневного мучительного общения со страданием, болью, смертью, не вставали перед страшной необходимостью говорить матери о том, что ребенок ее смертельно болен.
— Темные стороны есть в любой профессии, но зато в моей есть другое, что, по-моему, самое главное, — я не просто присутствую при страдании — я стараюсь избавить человека от него, я не смиряюсь с неизбежностью смерти, а борюсь с ней до самой последней возможности. Я не просто говорю матери о болезни ее ребенка, а стараюсь спасти его любой ценой вместе с моими коллегами и единомышленниками. Вот почему я ни капельки не жалею, что ответ министра запоздал, зато я успел сесть в главный и, как выяснилось, единственно нужный мне “поезд” и достичь главной “станции” своей жизни — где могу быть полезным людям. Поверьте, это не громкие слова. Четкое осознание этого есть главный и лучший подарок, который я сам себе сделал к 70-летию.
— Как-то довелось прочитать такую фразу — “генетическая предрасположенность к профессии”. У вас она была?
— Нет. В нашей семье врачей не было. Отец был педагогом, мать не работала, хотя профессия у нее была замечательная — она была прекрасной мамой восьмерых детей. Когда началась война, она осталась одна с нами, отца призвали на фронт. И тут случилась такая история. У отца был близкий друг, отправляясь на войну, они дали друг другу слово, что дети их не будут безотцовщиной, оставшийся в живых усыновит детей погибшего. В живых остался мой отец и первое, что он сделал, вернувшись домой, — усыновил дочку и сына друга, дав им свое отчество и фамилию. А мама получила звание “мать-героиня”, поскольку детей у нее стало уже 10. К сожалению, ни брата, ни сестры уже нет в живых.
— Интересно было учиться в Мединституте 50-х годов? Хорошие у вас были учителя?
— Они не просто учили нас профессии, они заражали нас любовью к ней. Я думаю, для педагога это очень важно. Уже на первом курсе я, можно сказать, определился со своей специальностью — твердо решил, что буду хирургом. Я был убежден, что это самый радикальный путь борьбы с недугом, который ясно, зримо, я бы сказал, образно предстает перед врачом. Это враг “лицом к лицу”, и здесь все зависит от силы и профессионализма твоего ответного удара. Я очень рано начал ассистировать, и это было великолепной школой. А после окончания института пришел за распределением к начальнику отдела кадров и сильно озадачил его своим выбором, заявив, что решил стать онкологом. Он ушам своим не поверил, эту специальность избирали считанные единицы. Это сейчас молодые медики рвутся в онкологи и мы просто не можем принять всех, кто хочет у нас работать. А тогда рак отпугивал не только больных, но и врачей. Словом, я пошел работать в Онкологический институт, возглавляемый Фанарджяном, чье светлое имя носит сегодня наш центр. Было там всего 100 коек, но работать было чрезвычайно интересно.
В 67 защитил кандидатскую, а потом в Москве в институте Блохина — докторскую. Позже меня избрали академиком НАН. Ну вот, пожалуй, и вся моя трудовая биография.
— Айро Михайлович, у вас такая профессия, что даже в юбилейные дни, когда принято говорить только о радостном, светлом, печальной темы не избежать. Онкологические болезни сегодня по количеству смертей занимают второе место в мире после сердечно-сосудистых. Армения в этом смысле не составляет исключения — у нас динамика роста есть, хотя, по-видимому, не столь угрожающая, о которой говорит напуганное население…
— Динамика действительно есть в пределах 1,5-2% в год, и упаси боже сказать “только”. Это бесконечно огромная цифра для тех, кто входит в эти проценты, и для нас, врачей-онкологов, которые с тревогой констатируют этот рост. Не для утешения, а для достоверности информации отмечу, что в мире этот показатель примерно вдвое больше — 2-4%.
Прогнозируется, что к 2020 году в мире будет зафиксировано 20 миллионов новых случаев рака. Но уже сегодня, основываясь на реальных показателях, мы можем говорить об эпидемии рака. Не случайно озабоченная Европа в качестве самых приоритетных задач называет борьбу с онкологическими заболеваниями.
— И что? Этот смертельный недуг с той же легкостью и беспощадностью в XVIII веке унес жизнь всемогущей императрицы Екатерины II, в XIX — великого императора Наполеона, в ХХ — сотни людей, чьи имена вошли в анналы истории, в частности Тарковского, Параджанова, и вот совсем недавняя жертва — последний из оставшихся в живых братьев Кеннеди. А на дворе уже XXI век. И никакого прорыва?
— Если вы имеете в виду средства, чудодейственно излечивающие рак, то их как не было в XVIII веке, так нет и в XXI. Правда, время от времени возникают сенсационные слухи о якобы народных средствах или каком-то “чудо-препарате”, который стоит выпить, и болезни как не бывало. Все это естественная реакция на страх, не имеющая к медицинской науке никакого отношения.
Но все-таки прорыв есть. Во-первых, значительно улучшилась ранняя диагностика, что очень важно в борьбе с этим коварным, подкрадывающимся исподволь недугом. Но хочу особо подчеркнуть — это двуединый процесс. Сам больной должен при первых же даже очень слабых признаках немедленно идти к врачу. “Слишком рано” в онкологии не бывает, зато “слишком поздно” сплошь и рядом. Сколько раз я внутренне поражался и негодовал — приходит человек вроде образованный, культурный, интеллигентный, а довел себя до той стадии, что бороться с болезнью уже бесполезно. А ведь уже и боль была, и визуальные признаки налицо.
— Это от того, что все мы немножко страусы, все надеемся — сунем голову в песок, а беда авось минует, проскочит. Руководствуемся принципом “чего не знаем, того нет”. И все от того, что болезнь эта отчаянно страшит людей. Как несостоявшийся инженер и как вполне состоявшийся онколог скажите, появится ли наконец свет в конце этого страшного туннеля?
— Уверен, обязательно. Рано или поздно человечество покончит с этой болезнью, как покончили с чумой, холерой, научились успешно бороться с туберкулезом. Но, говоря об улучшении ранней диагностики как одном из важных факторов борьбы с раком, я сказал — во-первых. Значит, есть и во-вторых, и в-третьих. Это и очень крупные успехи в хирургии, позволяющей замахиваться на серьезные и недоступные прежде операции. Это и синтезирование новых, достаточно эффективных противоопухолевых препаратов.
— Эффективных, значит, очень дорогих?
— Безусловно. Средняя цена одного — порядка 3 тысяч евро.
— Ничего себе. Выходит, человечество “докатилось” до самой страшной дискриминации — право на жизнь принадлежит только богатым?
— Препараты тоже не панацея, самый свежий пример привели сами — сенатор Эдвард Кеннеди. Вряд ли у одного из самых богатых кланов Америки не нашлись деньги на дорогие препараты. Нет, нужна совокупность факторов плюс индивидуальные свойства самого пациента — возраст, сопутствующие болезни, моральный настрой, своевременно и точно поставленный диагноз.
— Кстати, о моральном настрое — знаю, он очень важен. Но для того чтобы человек мог бороться с болезнью, он должен о ней знать. Вы сообщаете пациенту его диагноз, как это делают в Европе, США и уже в России?
— Знаете, этот вопрос обсуждался и на высоком уровне в официальных структурах. Тогда все сошлись во мнении, что говорить надо. А потом, когда мне уже как врачу приходилось лечить родственников или друзей этих людей, они все просили не сообщать им правды. Так что большинство из нас заложники двойных стандартов — одни правила игры для себя, другие — для всех остальных граждан. Я лично исхожу опять же из индивидуальных особенностей каждого человека, как-то нутром чую, можно ему выложить все напрямик или воздержаться. Но во всех случаях даже правду сообщаю очень осторожно, всегда оставляю надежду. Прежде всего потому, что сам верю — еще не все кончено, все может получиться и человек сможет жить. Такой оптимизм основан на вполне реальных фактах — число людей, практически излеченных от рака, в Армении составляет около 11 тысяч человек. Согласитесь, цифра немалая.
— Охотно соглашаюсь, хотя сознаю, что баланс далеко не в пользу излеченных и смертность от этого недуга очень высока. Но, скажите, если подобный расклад существует во всем мире и даже самая продвинутая медицина пока еще зачастую бессильна перед смертельной атакой этой болезни, почему многие из наших “богатых и знаменитых” соотечественников рвутся лечиться в Европу, считая, что там их обязательно вылечат? Какие методики есть на вооружении у ваших зарубежных коллег, которые вам недоступны?
— Практически никаких. Все, что делают зарубежные онкохирурги, профессионально мы освоили. Дело не в методиках. Финансовое обеспечение этой наиважнейшей сферы здравоохранения за рубежом несопоставимо выше, плюс страховая медицина. Отсюда и очень высокий уровень обслуживания, превосходные условия лечения и содержания, первоклассное оборудование, высокоэффективные и потому очень дорогие препараты.
— Есть такой старый афоризм — “успехи врачей известны всем, ошибки врачей покрывает земля”. Фактор врачебной ошибки при определении диагноза особенно в онкологии может сыграть самую фатальную роль, ввергнув больного в сильную депрессию и даже довести до самоубийства. Случались ли в вашем центре подобные ошибки?
— Если вы спросите меня, что я как врач и руководитель центра считаю одним из главных достижений, то я отвечу — горжусь тем, что фактор врачебной ошибки у нас в центре сведен к минимуму, что, ежедневно проводя скрупулезные разборы диагнозов, методик лечения и операций, мы убеждаемся в полном совпадении дооперационных и послеоперационных данных. Молодых врачей мы учим тому, что они до конца в ответе за свой диагноз.
— Кстати, в числе этих молодых и ваша дочь Армине и ее супруг. Вы рады, что ваша дочь избрала вашу профессию? Вы как-то влияли на нее или это был ее личный выбор?
— Она решила все сама, просто я был рядом, моя увлеченность профессией оказалась “заразной”. Правда, другая дочь избежала этого, стала экономистом. Армине сейчас занимается радиологией и довольно успешно. Зять, Андрей Минасян, талантливый хирург, заведует отделом маммологии.
В нынешнем году мы откроем радиоизотопную диагностическую лабораторию, на которую МАГАТЭ выделило 500 тысяч евро. Это хороший подарок и нам, врачам, и нашим пациентам.
— Айро Михайлович, у вас множество всевозможных и очень престижных титулов и регалий. Не буду перечислять все, это займет очень много места, лишь некоторые. В 1997 году в США вас удостоили золотой медали и высокого титула “Человек года”. В нынешнем — Американский биографический институт наградил вас престижным орденом “Международный посол наций” за выдающиеся профессиональные, гуманитарные и общественные достижения. Ваши ученики работают сегодня в разных уголках мира. Вас называют в числе самых уважаемых и авторитетных врачей. Вы академик, профессор, руководит онкологическим центром, заведуете кафедрой в Национальном институте здравоохранения. При этом вы постоянно оперируете. Кстати, сколько операций на вашем счету?
— Думаю, примерно 20 тысяч.
— Словом, есть чем гордиться и, казалось, достигнуто все. Что еще вам можно пожелать? Впрочем, сделайте это сами.
— Я желаю себе как можно дольше быть полезным людям — иного смысла своей жизни я не вижу. А всем вам желаю ценить и беречь самый великий дар природы — здоровье.
Беседу вела
Валерия ЗАХАРЯН

P.S. Редакция “НВ” присоединяется ко всем многочисленным поздравлениям, которые звучат в эти дни в адрес юбиляра, и желает ему отменного здоровья и творческого долголетия.